Часть 7

      Старые наручные часы показывали полночь. Тусклый свет настольной лампы едва придавал просторной комнате очертания. Звук щелчка барабана револьвера и встревоженного дыхания казался слишком громким в ночной тишине. Адель, не имея возможности ранее обустроить свой быт, пользовалась шансом в служебном жилье — благо, жалованье позволяло. Широкая кровать была заслонена полками, на которых теснились книги и фарфоровые фигурки, скупленные на центральном рынке. В центре комнаты на столе стояла хрустальная ваза с подувядшими тюльпанами, ронявшими лепестки на столешницу.       В углу у окна стояло зеркало во весь рост, обрамленное тяжелой рамкой из темного дерева. Это была благодарность за её работу, проделанную за пределами Марлии, на континенте — подарок весьма неожиданный и странный от заграничного посла, имени которого она уже и не вспомнит. В тусклом свете оно казалось глубоким омутом и едва ли в нем можно было разглядеть хоть что-то.       Девушка бросила беглый взгляд в зеркало, оставляя очки на тумбе. Без них мир поплыл, превращаясь в зыбкое марево. Мужской черный костюм сидел не по плечу, толстый серый шарф скрывал половину лица, а под шляпу были спрятаны волосы. В академии её учили выживать без очков, руководствуясь интуицией и памятью пространства, но сейчас, в полумраке, головная боль уже начинала пульсировать в висках от напряжения.       Свернув купюры в два тубуса, она распределила их по карманам пальто. В правом — взятка для солдата на КПП, в левом — плата за правду.       Она подошла к двери и прижалась к ней ухом. Коридор офицерского корпуса дышал тишиной, прерываемой лишь далеким гулом вентиляции. Адель знала: идти через парадный вестибюль — самоубийство. Дежурный офицер узнал бы её даже со спины, по походке.       Её путь лежал через общую кухню в конце крыла. Там, за тяжелой дубовой дверью, скрывалась винтовая железная лестница для выноса мусора, выходившая прямиком в узкий переулок между корпусами.       Сделав глубокий вдох, Адель приоткрыла дверь. Без очков коридор казался бесконечным туннелем. Она пошла по памяти, касаясь кончиками пальцев холодных обоев, отсчитывая двери. Первая, вторая... пятая. Возле кухни пахло несвежим кофе.       Внезапно впереди послышались тяжелые шаги и приглушенный смех. Патруль. Адель замерла, вжимаясь в нишу с наградным бюстом какого-то марлийского генерала. Холодный мрамор обжег плечо. Свет фонаря качнулся по стене всего в метре от её лица. Она видела лишь размытое желтое пятно, но слышала всё: скрип ремней, позвякивание фляги и ленивый спор солдат о завтрашнем пайке.       Когда шаги стихли, она нырнула в кухню. Железная лестница встретила её ледяным сквозняком. Спускаться без очков было пыткой — ступени дрожали под ногами, а тени прыгали в глаза, притворяясь живыми существами. Но когда последняя ступень осталась позади и тяжелая уличная дверь поддалась, Адель почувствовала на лице сырой ночной воздух.       Она была снаружи. До Либерио оставалось еще немного.       Караул на пропускном пункте менялся четыре раза в день, как правило уходили сначала двое и один оставался на вахте пока не прийдет замена. Это длилось обычно около пяти минут и сейчас эти пять минут могли секономить Адель пару тысяч марок.       Дождавшись пока часть караул уйдет, она спрятала лицо поглубже в шарф и уже сжимала в руке, одетой в толстую кожанную перчатку денежный сверток. Свет тусклого фонаря осветил ее силут перед солдатом. - Э мужик, не видишь, смена караула. Проход закрыт. - сказал он, не вставая с деревянного стула. Адель протянула ему деньги, стараясь не сильно показывать лицо. - Я говорю проваливай или ты огло...- прервался он, завидев суму, что превышала его месячное жалование. Подхватившись на ноги он взял деньги, пропуская Адель внутрь Гетто.       Ночью оно выглядело хуже, чем днем, даже если визуально девушка не могла осознать всего масштаба разрухи.

***

      Наручные часы показывали полчетвертого. На дубовом столе лежали две плотно запечатанные картонные коробочки. После часа, проведённого в Либерио, свет настольной лампы уже не казался таким тусклым. Адель и сама не знала, почему взяла две — в тот момент это казалось жизненно важным. Будто если она увидит «тот самый» результат, ей немедленно захочется его перепроверить.       Дрожащими пальцами она распечатала первую упаковку. На столе оказалась хрупкая ампула с мутной желтоватой жидкостью и стеклянная пипетка с резиновым колпачком. Продавец настойчиво предупреждал её не касаться содержимого голыми руками. Сделав быстрый надрез на подушечке пальца, Адель набрала кровь в пипетку. Дело оставалось за малым, но ладони предательски покрылись холодным потом. Она отложила инструменты и глубоко вздохнула, поправляя растрепавшиеся волосы.       Адель не понимала до конца, какой результат хочет увидеть. До этого момента ей казалось очевидным: она — элдийка. Именно поэтому отец когда-то выслал её в академию, подальше от себя. Но если это так, значит, отец вовсе не был ей родным. Значит, существовал человек, который вместо того, чтобы сдать её в школу Воинов или убить на месте, подарил ей шанс на элитную жизнь в Марлии, оберегая её тайну. Эта логика дарила ей утешение: мир не был абсолютно черным, если кто-то спас одного элдийского ребенка.       Она не боялась своей крови. Она боялась того, что Марлия делает с её носителями. Будь она элдийкой, она получила бы полное, абсолютное право ненавидеть каждого марлийца, не прячась за догматами своего происхождения. Это означало бы право на тот же страх и ту же ярость, что годами копит в себе каждый житель гетто — даже самый сильный из них. Даже Зик.       Осмелев от этой мысли, она выдавила каплю крови в открытую ампулу и легко постучала стеклом по столу. Если станет черной или вспенится — элдийка. Если просто смешается — марлийка.       Адель поднесла ампулу к самой лампе. Содержимое оставалось прозрачно-красным, без единого намека на реакцию. Паника острыми иглами заколола ступни. Она резко вскочила, с оглушительным скрипом отпихнув стул.       Девушка отчаянно встряхнула ампулу еще раз, но ничего не изменилось. Страх скрутил желудок, заставляя её рухнуть на колени. Всё тело будто покрылось инеем. Не существовало ничего, кроме этой стекляшки, зажатой между пальцами. — Нет... — вырвалось полушепотом. — Не может быть.       Волна отвращения накрыла её с головой. Сначала к отцу.       Оправдания рождались и тут же умирали, не давая мозгу шанса зацепиться хоть за одно из них. В голове стояла звенящая тишина, которую вскоре вытеснили картины тех, кто теперь — и навсегда — был её соплеменником. Мусорщики у контейнеров, чопорные учителя в академии, штабные крысы, военные преступники и тот изрытый оспой солдат на КПП, издевательски требовавший у Зика снять очки. Она была одной из них. Чистой. Безупречной. Оскверненной своей чистотой.       Кончики пальцев невыносимо чесались. Ей хотелось вырвать у себя все волосы, кататься по жесткому деревянному полу до тех пор, пока тело не покроется синяками — лишь бы наказать эту кровь, текущую внутри.       Адель не плакала. Глаза оставались сухими, выжженными ненавистью к самой себе. Она чувствовала безудержное желание бить себя, ломать, как маленький ребенок, неспособный справиться с приступом агрессии. Она была заперта в теле своего врага.       Когда первая волна паники прошла девушка подвелась на ноги, стянула с плечей мужской пиджак, оставшись в оливковой рубашке и черных костюмных штанах. Содержимое ампулы отправилось в раковину а стекляшка полетела в мусорник при входе. Ноги сами несли ее по знакомым коридорам которые она теперь могла досконально видеть.

***

      В ту ночь Зик не мог уснуть, и это был очередной крах его железобетонного контроля. В три часа утра он прекратил любые попытки. Перемыл все три кружки, заварил две порции крепкого черного чая впрок и сел читать одну из книг, недавно взятых в библиотеке. Мысли путались, заставляя подолгу перечитывать одни и те же строки, когда внезапно раздался тихий, осторожный стук.       Так не стучали адъютанты или посыльные командоров, которым что-то требовалось от него посреди ночи. Зик захлопнул книгу, оставив её на краю стола, и открыл дверь.       Перед ним стояла Адель. Растрепанная, одетая не по форме и без своего фирменного алого оттенка на губах. Лицо её было бледным и поникшим; она едва находила в себе силы поднять взгляд. — Офицер Косло? — Не спите, капитан Йегер?       Зик отступил вглубь комнаты, пропуская её внутрь. Она вошла, тихо закрыв за собой дверь. Йегер отошел к окну и прислонился спиной к холодной стене. — Не спится сегодня, — он искал в её образе хоть какие-то зацепки, но взгляд цеплялся лишь за руки, сжатые в кулаки до белизны в костяшках.       Он не был уверен, что именно она чувствует, но поставил перед девушкой нетронутую кружку едва теплого чая — просто чтобы ей было куда деть руки. Адель схватилась за неё, как за спасательный круг. Не отрывала от стола, просто держалась, черпая чужое тепло. — Мы можем... просто поговорить? — она смотрела в окно, не то на темный плац, не то на собственное отражение. — Конечно, — он солгал ей и самому себе, ведь он не разговаривал «просто так» с семнадцати лет — с того самого дня, как погиб Ксавье.       Они замерли в невесомости молчания — облегчающего и обременяющего одновременно. — Расскажите что-нибудь про свое детство, — она вытянула эти слова из себя, будто клещами.       Зику не требовалось смотреть на неё, чтобы почувствовать, как ей трудно, но он всё же посмотрел. — «Детство» — это слишком громкое слово для того, что было. Было обучение, индоктринация, подготовка к службе. Как у всех здесь.       Адель уставилась в кружку черного чая. Услышав ответ, она внезапно осознала всю свою глупость: она стояла здесь и расспрашивала о детстве, которое отобрали у него такие, как она. — Но вы ведь спрашивали не об этом, верно? Вы спрашивали, было ли в нем что-то человеческое.       У неё пересохло в горле. Адель неосознанно кивнула. Зик снял очки и положил их на стол, зажимая пальцами переносицу. — Была трава. Жесткая и колючая, на плацу за казармами. И облака — пушистые, белые... в Либерио их редко можно было увидеть из-за тесноты домов. Я любил лежать на той траве и смотреть вверх. Облака были ничейные, — он сделал короткую паузу, выдыхая. — В этом была своя свобода.       Дрожь возвращалась в её тело, как после сильной истерики. Зик говорил это так, будто признавался в преступлении, за которое его забыли наказать. Мужчина снова надел очки и сложил руки на груди. — А что помните вы? — Помню, как мама каждую зиму развешивала оловянных солдатиков по дому, — они оба заметили, как задрожал чай в её кружке, но предпочли проигнорировать это. — Помню желтые туфли под зеленое платье. Лаковые, они всегда сверкали на солнце, — Адель почувствовала, как жирный ком встал поперек горла. — Наверное, вы правы. И солнце тогда было ничейным. Оттого, возможно, и было теплее.       В глазу закипела слеза. Она замерла на границе щеки, не спеша скатываться вниз. Зик смотрел на неё, впервые за долгое время не пытаясь анализировать. Он просто позволял такой ей существовать в своей реальности. — Они скрипели? — вопрос был совсем детским, лишенным смысла и связи с этим жестоким миром. — Нет, совсем нет, — она подняла на него взгляд и не смогла сдержать странной улыбки. В этой тесной комнате, без этой идиотской красной повязки на рукаве, он казался ей удивительно правильным. — Мама заказывала их у портного каждый раз, когда прежние становились тесны.       Произнеся это, она будто выдернула чеку из гранаты. Стыд обжег шею, заставляя Адель спрятать лицо в ладонях. Подумать только: такие, как она, сделали всё, чтобы у маленького Зика десятилетия назад осталась лишь возможность смотреть на ничейные облака.       Он видел, как она прячет лицо. Заметил её стыд. Он не торопился, позволяя тишине вокруг них загустеть, превращая комнату в пространство, где можно не скрываться. — Признаться честно, мне очень не хватало в детстве желтых туфель, — его голос потерял последние ноты официальности, становясь непривычно мягким.       Эти слова стали контрольным выстрелом. Рыдания сотрясли плечи Адель. Она вжалась ладонями в лицо, желая, чтобы они приросли к коже навсегда. — Простипростипрости... — срывалось с её губ цикличным потоком. Она больше не пыталась звучать ровно. — Мне нечего тебе прощать... — он помедлил секунду и всё же решился произнести её имя. — Адель.       Казалось, тоска передается воздушно-капельным путем. В уголках глаз Зика скопилась влага, но она не могла этого видеть. Йегер отстранился от стены и сделал полшага к ней — расстояние меньше вытянутой руки. Он действовал из странного внутреннего понимания: так надо. — Я не хочу, чтобы это продолжалось, Зик. Я не хочу, чтобы еще хоть кому-то пришлось это пережить. — Звук собственного имени показался ему чужим, он слишком давно не слышал его. Он смотрел на неё сверху вниз. — Мне иногда кажется, — её сорванный голос перешел на полушепот, скрежещущий в горле, — что лучше было бы никому из нас не рождаться.       В этот момент Зику показалось, что внутри него включили свет в тысячу ампер. Почти не осознавая себя, он положил руки ей на плечи, притягивая к себе в странном, отчаянном объятии. И тут же почувствовал, как она обнимает его в ответ.       Адель уткнулась лбом в его плечо, чувствуя жесткую шерсть свитера, которая пахла табаком и чем-то неуловимо знакомым. Ровный стук его сердца успокаивал, заземлял. За окном в серых сумерках медленно рождался рассвет.       Зик ощущал, как её рыдания постепенно стихают, сменяясь тяжелым, рваным дыханием. Его руки на её плечах невольно сжались чуть сильнее, чем того требовало простое утешение. Она отстранилась первой, но лишь на несколько сантиметров — ровно столько, чтобы поднять взгляд. В полумраке комнаты его глаза казались Адель лихорадочными, почти горящими. — Вы ведь тоже так думаете, — прошептала она. Это не было вопросом, скорее — горьким признанием.       Её дыхание коснулось его губ. Зик молчал. Горло сковал спазм. Впервые кто-то залез так глубоко ему под кожу, не используя для этого ни сыворотки, ни пыток.       Её пальцы, всё еще мелко дрожащие, скользнули вверх, едва касаясь щетины и замирая у самого края его губ. Это был жест отчаяния. Просьба подтвердить, что здесь, в этой тесной каморке, они всё еще люди, а не просто оружие разного калибра.       Зик подался вперед. Не как уверенный в себе мужчина и вовсе не как безумец в бреду. Он коснулся её губ осторожно, почти боязливо, пробуя на вкус горечь её слез. Его борода колола щеки, контрастируя с неожиданной мягкостью поцелуя. Всё это казалось странным, но единственно верным — будто именно к этому моменту они шли всю свою жизнь.       Адель ответила сразу, с какой-то тлеющей жадностью. Подавшись всем телом вперед, она подтолкнула его в сторону узкой кровати. Зик оступился, на секунду теряя равновесие, и тяжело опустился на край койки, разорвав поцелуй.       Теперь она смотрела на него сверху вниз, стоя вплотную и касаясь коленями его бедер. В глазах обоих застыл испуг — так смотрят оленята на ослепляющий свет фар встречного автомобиля. Зик судорожно прикрыл лицо ладонью, потирая лоб, словно пытаясь вернуться в реальность. — Простите, офицер Косло, я не знаю, что на ме...       Она не дала ему закончить. Опустившись перед ним на колени, Адель перехватила его запястье и отвела руку в сторону, прижимая её к жесткому армейскому одеялу. — Пожалуйста, Зик, замолчи, — выдохнула она и снова поцеловала его, прижимаясь всем телом.       Чувствовать его рваное дыхание на своем лице означало быть живой. В эту минуту она не принадлежала ни к одной нации, ни к одной касте. Она была где-то в промежутке между выжженной землей и холодным солнцем.       Зик чувствовал, как Адель взбирается к нему на колени, заставляя кровать надрывно скрипнуть. Как её вес остается на его бедрах и пахе приятной тяжестью, а мягкость женской талии ложится в руки, будто подталое сливочное масло ложится на хлеб. У него были женщины до этого, правда, он знал их недолго «до» и недолго «после». Он не испытывал щекотки в ладонях, прикасаясь к обнаженной коже, не знал, о чем они думают и как звучит их голос, когда им грустно. Сейчас это было по-другому: странно и необъяснимо.       Его пальцы путаются в мелких пуговицах её рубашки, девушка же ловко снимает с него свитер, отбрасывая куда-то в сторону. Артерия на шее Зика пульсирует; она может видеть её под кожей и чувствовать такт, касаясь её языком. Его кожа пахнет как белое мыло, знакомое ей еще со времен академии, но это не отпугивает и даже немного опьяняет чем-то родным.       Оливковая рубашка летит вслед за свитером куда-то на пол. Контакт кожа к коже заставляет двоих дышать, как загнанных лошадей. Руки Зика — шершавые — гладят её по спине, сжимают крепко за талию, едва не ломая нижние ребра, прижимают её к собственному паху, где накапливается напряжение. Воздух надрывно покидает легкие девушки, вырываясь тихим стоном у его уха.       Йегеру кажется, что он сходит с ума прямо сейчас от тепла другого тела. Адель отстраняется только чтобы посмотреть на него такого. Такого сумасшедшего и не способного ни о чем думать, кроме как о ней и о том, что он готов сейчас с ней сделать или разрешить ей сделать с ним.       Эта мысль движет ею сейчас: она добирается пальцами до пуговицы на его штанах, расстегивая их. Штаны и нижнее белье с них обоих остаются где-то под койкой.       Зик Йегер, что сильнее и физически, и морально, способен сейчас только сжимать её тело и немо молить о большем. Этот контроль опьяняет её, заставляя творить бесстыдные вещи. Адель перемещает его руки на свою грудь и целует рвано.       Он чувствует её влажность, когда девушка проскальзывает вагиной по его члену. Тихий рык срывается ей в губы, заставляя её повторить движения бедрами. Он хочет укусить её за плечо или за шею, но сдерживается из последних сил, боясь оставить следы.       Девушка насаживается на его член медленно, давая себе немного времени, чтобы привыкнуть. Мужчина чувствует жар и пульсацию, настолько невыносимую, что поддается бедрами вперед, насаживая её полностью. Адель шипит Зику в ухо и сильно сжимает рукой его плечо, оставляя красные полумесяцы от ногтей на коже. Это не действует успокаивающе, но он всё же сжимает челюсти, дожидаясь, пока она привыкнет.       Контакт тела к телу вызывает прилив странного облегчения, будто весь груз, что каждый из них нес по отдельности, приобрел невесомость, разрешая распрямить спины.       Девушка двигала бедрами так, чтобы клитор не переставал тереться об его лобок, обеспечивая глубокое проникновение.       Им хватило нескольких толчков, чтобы напряжение вышло сладкой судорогой внизу живота. Адель окончательно провалилась в сон в его объятиях на несколько мгновений, щекоча волосами всё, до чего они могли дотянуться. Зик же просто наслаждался этой странной тишиной в голове и теплом тела.       Но не успев проспать и пары минут, она проснулась от звонка его будильника, с которым и закончилась вся легкость, придавливая их двойным грузом.       Собирались они молча, не смотря друг на друга, впопыхах подбирая одежду с пола и исчезая в разных направлениях по коридору.