Глава 5. Синдром жертвы и охотника

***

Горячая вода била по плечам, стекала по спине, но Эва все еще чувствовала фантомный холод. Холод от кондиционера в машине Амена, холод его глаз, холод стального браслета на запястье. Она стояла под душем уже двадцать минут, пытаясь смыть с себя этот бесконечный день. Пар наполнил маленькую ванную комнату, превратив её в турецкий хаммам, зеркало запотело, скрывая её отражение. Но мысли скрыть было невозможно. Эва закрыла глаза, и перед внутренним взором мгновенно возник его профиль. Резкий, словно высеченный из белого камня, подсвеченный приборной панелью внедорожника. «Я сломаю ему пальцы». Он сказал это так просто. Как будто пообещал купить хлеба. Без бравады, без эмоций. Просто факт. Если кто-то тронет его вещь, он уничтожит этого человека. — Его вещь... — прошептала Эва, прижимаясь лбом к мокрой плитке. Самое страшное было не в том, что он считал её своей собственностью. Самое страшное заключалось в предательском, липком чувстве, которое шевельнулось у неё в груди в тот момент. Это было извращенное, больное чувство защищенности. Всю свою жизнь Эва была одна против мира. Она защищала Исмана. Она выгрызала стипендию. Она торговалась с Реммао. Она всегда была щитом. И вдруг появился кто-то, кто встал перед ней. Огромный, пугающий, смертельно опасный, но... он был на её стороне. Пусть даже эта сторона была огорожена колючей проволокой его контроля. Она вспомнила, как он вытирал её руку влажной салфеткой. Его пальцы были жесткими, мозолистыми — пальцы человека, который чаще держит пистолет, чем женскую ладонь. Но в этом движении было странное, почти ритуальное внимание. Он стирал грязь. Он заботился о своем. Эва выключила воду и потянулась за полотенцем. — Ты сходишь с ума, Эвтида, — сказала она своему мутному отражению. — Это стокгольмский синдром. Классика. Он загнал тебя в угол, надел ошейник, а ты виляешь хвостом, потому что он кинул тебе бургер. Но сердце стучало неровно. Амен вызывал в ней страх, да. Но это был не тот страх, который вызывал Реммао. Реммао был склизким, как змея. Амен был стихией. Лавиной. И стоять рядом с лавиной было завораживающе. Он был умён. Он понял про Саамона с полуслова. Он переиграл ситуацию за секунду. И он заметил, что она голодна, когда она сама об этом забыла. Эва коснулась пальцами губ. Он смотрел на её рот, когда говорил о строптивости. В его взгляде не было похоти, какую она видела у пьяных посетителей бара. Там было что-то темнее. Тяжелее. Желание обладать. Не просто телом, а волей. Она надела пижаму, стараясь не смотреть на браслет, и вышла в комнату. Исман спал, тихо посапывая. На столе лежал учебник по фармакологии. Эва села за стол, открыла книгу, но буквы расплывались. Вместо формул она видела белые ресницы и ледяную синеву радужки. Он зацепил её. Как рыболовный крючок. Больно, глубоко, но вырвать его — значит истечь кровью. И где-то в глубине души, в той темной части, которая не боялась крови и ночных улиц, Эва поймала себя на мысли: ей интересно, что он сделает дальше.

***

На двадцать восьмом этаже элитного жилого комплекса в районе Замалек, в квартире, больше похожей на операционную, чем на жилье, капитан Амен не спал. В его квартире царил минимализм, граничащий с аскетизмом. Серые стены, черная кожаная мебель, ни одной лишней детали, ни одной фотографии. Огромное панорамное окно открывало вид на ночной Каир, который раскинулся внизу морем огней. Амен стоял у окна с бокалом ледяной воды в руке. Он редко пил алкоголь. Алкоголь притупляет реакцию, а он не мог позволить себе роскошь быть медленным. На стеклянном столе лежал планшет. На экране мигала зеленая точка. Эвтида. Улица Аль-Муиз, дом 14, квартира 42. Пульс: 72 удара в минуту. Спит. Или пытается уснуть. Амен сделал глоток, чувствуя, как холодная вода обжигает горло, но не остужает жар внутри. Эта девчонка была проблемой. Он привык к тому, что люди — это функции. Преступники — мишени. Информаторы — инструменты. Подчиненные — ресурсы. У всех была своя роль, свой алгоритм использования. Эвтида ломала алгоритмы. Она должна была сломаться в допросной. Рыдать, умолять, ползать в ногах. Вместо этого она торговалась. Она смотрела ему в глаза с вызовом, который он не видел даже у матерых убийц. В ней был стержень. Стальной, гибкий стержень, который не ломался под давлением, а лишь пружинил. Амен вспомнил её руку в своей ладони. Тонкое запястье, хрупкие кости. Ему казалось, что если он сожмет пальцы чуть сильнее, она рассыплется в прах. Но эта хрупкость была обманчива. Она вскрыла брюшную полость человеку на грязном столе, зашила артерию и не дрогнула. Он вспомнил запах. Не крови и формалина. Запах её кожи, когда он наклонился к ней в машине. Что-то теплое, едва уловимое. Ваниль? Сандал? Страх? Амен с силой поставил стакан на стол. Вода выплеснулась. — Хватит, — сказал он в пустоту квартиры. Он чувствовал это. Глухое, темное рычание зверя внутри. Желание. Это было нелепо. Он не мальчишка-курсант, у которого гормоны играют при виде симпатичной свидетельницы. Ему тридцать два года. Он видел изнанку жизни, он видел смерть во всех её проявлениях. Он был «Палачом», человеком без нервов. А она? Девчонка. Студентка. Преступница. Она помогала тем, кого он поклялся уничтожать. Она была грязной. Но когда он увидел след от руки Реммао на её плече, мир перед глазами на секунду стал красным. Ярость была иррациональной, мгновенной и абсолютной. Ему захотелось не просто арестовать Реммао, а стереть его в порошок. За то, что тот посмел коснуться его агента. Его. Амен провел рукой по лицу, стирая усталость. Он пытался убедить себя, что это просто профессиональная ревность. Собственничество куратора. Он вложил в неё ресурсы, он рисковал карьерой, покрывая её. Естественно, он не хотел, чтобы кто-то другой пользовался его активом. Но почему он тогда купил ей еду? Почему он смотрел, как она жадно жует этот чертов бургер, и чувствовал странное удовлетворение? Словно накормить её было важнее, чем получить отчет по операции. Это была слабость. — Ты становишься сентиментальным, Амен, — прорычал он. — Это может стоить тебе жизни. Он подошел к планшету. Зеленая точка пульсировала ритмично. Он мог бы выключить экран. Пойти спать. Завтра тяжелый день, планирование перехвата Саамона. Но он не выключил. Он провел пальцем по экрану, увеличивая карту, приближая этот маленький зеленый огонек. Она была там. Под его присмотром. В его власти. Амен понимал, что ходит по краю. Интерес к объекту вербовки — это нарушение первого правила. Но он не мог заставить себя отвернуться. Она была загадкой. Смесь невинности и порока, белого халата и грязных денег, любви к брату и хладнокровной хирургии. Она была похожа на него самого, только по другую сторону баррикад. И это притягивало. Он чувствовал желание подчинить её до конца. Не просто заставить работать. Заставить доверять. Заставить искать его защиты. Сделать так, чтобы она смотрела на него не со страхом, а с... чем? Амен не знал названия этому чувству. Но он знал одно: он не отпустит её. Даже когда операция закончится. Даже когда Реммао сядет. Он найдет способ оставить её при себе. Он снова взглянул на город. Где-то там, в лабиринте улиц, спала Эвтида, носящая его стальной браслет. — Спи, мышка, — прошептал он, и его губы тронула едва заметная, хищная улыбка. — Завтра мы снова поиграем. Он чувствовал себя пауком, который поймал в сеть бабочку. Бабочка была красивой, редкой. Ему не хотелось её есть. Ему хотелось посадить её в банку и смотреть, как она бьется о стекло. А потом, может быть... открыть крышку и дать ей сесть на палец. Но он — не мальчишка. Он не играет с едой. Амен резко выключил планшет, погружая комнату в темноту. Но темнота в его голове была гуще. И в этой темноте сияли два карих глаза, полные непокорного огня. Это была опасная игра. И впервые в жизни капитан Амен не был уверен, кто именно окажется в ловушке в финале.