Глава 17. Антидот

***

Два дня, выторгованные Ливием у смерти, тянулись медленно, как капающий физраствор. Клиника «Пелла Эстетик» была оазисом тишины и стерильности, надежно спрятанным за высокими стенами и кипарисами Греческого квартала. Здесь не было слышно сирен, не пахло гарью и страхом. Но для Амена этот покой был пыткой. Он лежал в палате, прикованный к постели капельницами и строгим запретом Ливия вставать. Его тело, привыкшее к движению, к бою, бунтовало против бездействия. Мышцы ныли, требуя нагрузки, а мозг, лишенный адреналина, начинал пожирать сам себя. Он ненавидел быть слабым. Ненавидел зависеть от кого-то. Но больше всего он ненавидел наблюдать. Дверь в палату была приоткрыта. Из коридора доносились голоса. Эва и Ливий. Они смеялись. Тихо, сдержанно, но смеялись. Амен скосил глаза, впиваясь взглядом в щель дверного проема. Они стояли у поста медсестры. Ливий что-то показывал ей на планшете, Эва улыбалась, убирая выбившуюся прядь за ухо. На ней был свежий медицинский костюм — светло-голубой, который делал её похожей на ангела. Ливий, в своем безупречном белом халате, стоял слишком близко. Он коснулся её локтя, что-то объясняя. Эва не отстранилась. Внутри Амена поднялась темная, горячая волна. Это было не просто раздражение. Это была черная, ядовитая ревность, которая разъедала внутренности хуже любой кислоты. Он видел контраст. Ливий — чистый, светлый, богатый. Целитель. Его руки созданы, чтобы спасать и дарить красоту. И он, Амен — Палач. Человек, который приносит только боль. Тот, кто лежит сейчас в собственной крови и бинтах, беспомощный и сломленный. — Эва! — рявкнул он. Голос прозвучал громче и резче, чем он хотел. Смех в коридоре оборвался. Через секунду Эва вошла в палату. Улыбка исчезла с её лица, сменившись маской профессиональной заботы. Этой маской, которую он ненавидел. — Что случилось? Боли? Она подошла к кровати, потянулась к монитору. — Пить, — бросил он, не сводя с неё тяжелого взгляда. — И закрой эту чертову дверь. Шум мешает. Эва налила воды в стакан, вставила трубочку. — Ливий просто рассказывал про динамику Исмана. Ему лучше. — Я не спрашивал про Ливия. Она поднесла стакан к его губам. Амен сделал глоток, глядя ей в глаза. — Ты провела с ним всё утро. — Я помогала менять повязки Исману. И готовила инструменты для твоей вечерней перевязки. Амен, что с тобой? Твои показатели скачут. Пульс сто десять. Он отвернулся, глядя в окно, где качались ветки кипариса. — Мне надоело лежать. Я чувствую себя овощем. — Ты потерял половину крови. Ты должен лежать. — А ты должна сидеть здесь, — он снова посмотрел на неё, и в его глазах полыхнул злой огонь. — А не любезничать с сыном нашего врага в коридоре. — Ливий не враг! — вспыхнула Эва, ставя стакан на тумбочку с громким стуком. — Он спас тебе жизнь! Дважды! Он идет против своего отца ради нас! — Ради нас? — Амен криво усмехнулся. — Не будь наивной, Эвтида. Он делает это ради тебя. Он смотрит на тебя так, словно ты — единственная чистая вещь в его грязной жизни. И ты позволяешь ему это. Эва отступила на шаг, скрестив руки на груди. — Ты ревнуешь. Опять. — Я констатирую факты. Он предлагает тебе светлое будущее. Виллу, безопасность, жизнь без трупов и погонь. А что могу предложить я? Он обвел взглядом палату. — Койку в бегах? Кровь? Статью за соучастие? — Зачем ты это делаешь? — тихо спросила она. — Зачем снова отталкиваешь меня? — Потому что он лучше меня! — вырвалось у него. Тишина повисла в палате. Амен тяжело дышал, осознав, что сказал это вслух. Свою самую страшную тайну. Эва смотрела на него широко раскрытыми глазами. — Ты думаешь... что он лучше? — Посмотри на него, — прорычал Амен, кивнув на дверь. — И посмотри на меня. Я убийца, Эва. Я инструмент системы. Мои руки по локоть в грязи, которую не смыть никаким антисептиком. Я сломал тебе жизнь. Я втянул тебя в это дерьмо. Он сжал кулаки, сминая простыню. — А он... он может дать тебе нормальность. То, чего ты так хотела. Обед в ресторане без охраны. Сон без пистолета под подушкой. Эва молчала минуту. Потом подошла к двери и щелкнула замком. Вернулась к кровати. — Ты идиот, Амен, — сказала она спокойно. — Огромный, слепой идиот. Она села на край кровати, игнорируя его попытку отодвинуться. — Да, Ливий хороший. Он добрый, он светлый. С ним было бы легко. Амен стиснул зубы, отворачиваясь. Ему не хотелось слышать подтверждение своих страхов. — Но есть одна проблема, — продолжила Эва, и её рука коснулась его плеча. Горячая, живая ладонь. — Когда я закрываю глаза... я вижу не его. Амен замер. — Я вижу твои белые ресницы, — прошептала она. — Я слышу твой голос, который командует мне "Ешь". Я чувствую твою тяжесть, которая придавливала меня к кровати. — Не надо, — хрипло попросил он. — Не напоминай про ту ночь. Это была ошибка. Я сказал тебе... — Ты солгал. Она взяла его лицо в свои ладони, заставляя посмотреть на неё. — Ты солгал тогда, в квартире. Ты сказал, что я грязная. Что я тебе противна. Что это был просто "сброс напряжения". Её глаза наполнились слезами, но она не отвела взгляд. — Скажи мне сейчас, глядя в глаза, Амен. Это правда? Я тебе противна? Амен смотрел в её карие омуты, в которых плескалась такая боль и такая надежда, что его сердце пропустило удар. Он больше не мог врать. У него не было сил носить эту броню. Он был раздет, ранен и обезоружен. — Нет, — выдохнул он. Слово упало тяжелым камнем. — Нет. — Тогда почему? Зачем ты растоптал меня? — Потому что я испугался, — признался он. Это признание далось ему труднее, чем любой бой. — Я испугался того, что почувствовал. Я привык владеть, Эва. Контролировать. Людей, ситуации, себя. А с тобой... с тобой я теряю контроль. Он накрыл её ладони своими руками, прижимая их к своим щекам. — В ту ночь... я не просто хотел тебя трахнуть. Я хотел раствориться в тебе. Я хотел, чтобы ты стала частью меня. И это напугало меня до смерти. — Почему? — Потому что всё, что я люблю, умирает, Эва. Или ломается. Я — разрушитель. Я яд. Я хотел оттолкнуть тебя, чтобы спасти. Чтобы ты возненавидела меня и ушла к кому-то безопасному. К кому-то вроде Пеллы. Слеза скатилась по щеке Эвы. — Ты решал за меня, — сказала она. — Ты снова пытался всё контролировать. Но ты забыл спросить меня. Она наклонилась ближе, её дыхание коснулось его губ. — Я не ищу безопасности, Амен. Я уже пробовала "нормальную жизнь". Она пресная. Я не хочу плюшевого мишку. Она провела пальцем по его нижней губе. — Я хочу своего Палача. Со всеми его шрамами, с его тьмой и его страхами. Потому что только рядом с тобой я чувствую себя живой. Амен закрыл глаза, чувствуя, как рушатся последние стены внутри него. Она приняла его. Не отвергла, не испугалась его тьмы, а шагнула в нее добровольно. — Ты сумасшедшая, — прошептал он. — Моя сумасшедшая девочка. — Твоя, — подтвердила она. — Помнишь? Я сказала это тогда. Я твоя. Целиком. Он открыл глаза. В них больше не было льда. Там был океан. Темный, глубокий, штормовой, но бесконечно теплый. — Иди ко мне, — позвал он. Эва легла рядом с ним, осторожно, стараясь не задеть больной бок. Кровать была узкой, но им не нужно было много места. Амен обнял её здоровой рукой, прижимая к себе. Он уткнулся лицом в её волосы, вдыхая тот самый запах ванили, который преследовал его в снах. — Прости меня, — шепнул он ей в макушку. — За каждое слово. За каждый синяк. Я больше никогда... слышишь? Никогда не оттолкну тебя. — Я знаю, — она положила голову ему на грудь, слушая стук его сердца. — Просто молчи. Они лежали так долго. В тишине, нарушаемой лишь писком монитора. Это была не страсть. Это было нечто большее. Это была близость двух раненых зверей, которые зализывали раны друг друга. Амен гладил её по спине, медленно, успокаивающе. Его большая, грубая ладонь, которая умела ломать кости, сейчас была нежнее шелка. Он изучал её позвоночник, её лопатки, словно читал карту. — Ты мой антидот, Эва, — сказал он вдруг в тишину. — Я отравлен этой жизнью. Этой грязью. А ты... ты меня лечишь. Не тело. Душу. Эва подняла голову и посмотрела на него. — Тогда не смей умирать. Пациент не может умереть, пока лечение не закончено. — Не умру. Теперь мне есть, за что держаться. Он потянулся к ней. Поцелуй был медленным, тягучим, соленым от слез. В нем не было той звериной ярости, что в прошлый раз. В нем было обещание. Клятва. Амен целовал её так, словно пил воду после долгой жажды в пустыне. Осторожно, смакуя каждое прикосновение. Его язык скользнул по её губам, прося разрешения, а не требуя. Эва ответила, раскрываясь ему навстречу. Она обвила рукой его шею, притягивая ближе. Она чувствовала, как его тело напряглось, как участился пульс под её ладонью. Желание никуда не делось, оно тлело под бинтами, но сейчас оно было под контролем нежности. — Я люблю тебя, — прошептала она ему в губы. Амен замер. Он смотрел на неё с благоговением. Никто и никогда не говорил ему этих слов. Его боялись, уважали, ненавидели. Но не любили. — Я... — его голос дрогнул. Ему было трудно произнести это. Слова застревали в горле, непривычные, чужеродные. Но он должен был. — Ты — моя жизнь, Эвтида, — сказал он, и это было больше, чем "люблю". — Ты — моё сердце. Если оно перестанет биться в тебе, оно остановится и во мне. Он снова прижал её к себе, пряча лицо в изгибе её шеи. — Я уничтожу любого, кто попытается забрать тебя у меня. Даже Скорпиона. Особенно его. Вечер опустился на клинику синими сумерками. Эва задремала в объятиях Амена. Он не спал. Он слушал её дыхание и смотрел, как тени удлиняются в углах палаты. В его душе, впервые за много лет, был штиль. Он нашел свою точку опоры. Тихая вибрация телефона на тумбочке нарушила покой. Амен осторожно, чтобы не разбудить Эву, потянулся за аппаратом. Экран светился в темноте. Сообщение от Тизиана. «Объект активизировался. Яхта "Нефертити" запросила разрешение на выход из порта. Заправка полная. На борту движение. Капитан, у нас мало времени. Они уходят завтра на рассвете». Амен прочитал сообщение дважды. Штиль закончился. Он посмотрел на спящую Эву. На её расслабленное лицо, на длинные ресницы. Ему хотелось остановить время. Остаться здесь, в этой палате, навсегда. Но он был Палачом. И его работа еще не была сделана. Он набрал ответ одной рукой: «Готовь снаряжение. Мы выезжаем через три часа». Он отложил телефон и снова обнял Эву. Крепче. — Просыпайся, мышка, — прошептал он ей на ухо, целуя висок. — Время лечит, но время и убивает. Нам пора на охоту. Эва зашевелилась, открывая сонные глаза. — Уже? — Да. "Нефертити" уходит. Мы должны быть в Александрии до рассвета. Она села, протирая глаза. Магия момента рассеивалась, уступая место суровой реальности. — Как твой бок? — Нормально, — он сел, спустив ноги с кровати. Голова немного кружилась, но это было терпимо. Злость и цель были лучшим обезболивающим. — Я дойду. Дверь открылась. Вошел Ливий. Он был без халата, в джинсах и черной водолазке. В руках он держал спортивную сумку. — Я слышал, — сказал он без предисловий. — Я еду с вами. Амен посмотрел на него. В его взгляде больше не было той ядовитой ревности. Там было холодное уважение к союзнику. — Ты понимаешь, что там будет, Пелла? Это не прогулка на яхте. Это штурм. Будет стрельба. Твой отец может... пострадать. Ливий сжал ручку сумки. — У меня нет отца, — сказал он жестко. — Человек, который режет людей на органы — не мой отец. Я еду, чтобы посмотреть ему в глаза. И чтобы прикрыть вам спины. Я взял аптечки, адреналин, кровоостанавливающее. Я буду вашим полевым медиком. Амен кивнул. — Добро пожаловать в отряд, док. Он встал. Эва тут же подставила плечо, но он мягко отстранил её. — Я сам, — сказал он твердо. — Я должен сам. Он сделал шаг. Второй. Боль прострелила бок, но он устоял. Он подошел к окну и посмотрел на ночное небо. Где-то там, на севере, море лизало борта белой яхты, в трюме которой скрывалось зло. — Эва, — он повернулся к ней. — Ты готова? Она встала рядом с ним. Хрупкая, но несгибаемая. — Я с тобой. До конца. — Тогда поехали. Скорпион ждет. Они вышли из палаты в темный коридор. Трое. Палач, Целитель и Девушка, которая связала их судьбы воедино. Впереди была Александрия. И море, которое умеет хранить тайны, но сегодня ему придется их отдать.