2. Опять я!

На улице было душно. Неимоверно душно, но хорошо, когда в доме есть система кондиционирования. Хотя от головной боли это не спасало, знаете ли, когда весь день находишься с родителями, и они диктуют тебе, как должен пройти твой день рождения. Даже начинает казаться, что ты пятилетка, которая ни в чём не разбирается, а не девятнадцатилетняя девушка, которой скоро будет двадцать и которая сама уже практически создаёт одежду. Вот так себя чувствовала Элисон, примеряя уже пятое по счёту платье, которое привёз мамин стилист. Первое — не той длины. Второе — не того цвета. Третье ей самой не понравилось, и она отказалась показываться, сказав, что оно её полнит. Понравился ли этот тон Шэрон Рейнольдс? Нет, конечно. Хватило одного полного имени: «Элисон Джамайка Рейнольдс», — чтобы та вышла и, окинув взглядом, пробурчала: «Ужасно». Четвёртое платье «было не то». Как и пятое. А потом её отвлёк сам Джеральд Рейнольдс. Пока Элисон переводила дух, глядя, как на ней сидит шестое платье, мать сказала: «Продолжим завтра. Сейчас можешь быть свободна». Закатив глаза и негромко фыркнув, она начала переодеваться обратно. Зайдя в комнату, она упала на кровать. Два часа на составление списка гостей. Примерно час — на отстаивание своих друзей в этом списке, каждый из которых, по мнению родителей, был «не достоин находиться в нашем обществе». Ещё два часа ушло на обсуждение, как правильно всё провести. Затем — блюда, рассадка и украшения. И это только начало. А завтра — снова мерять платья. Вздохнув, она поднялась на руках, облокотившись на спинку кровати и груду декоративных подушек. Нащупав рукой под пледом что-то мягкое и знакомое, выудила из-под него свою подушку — прямоугольного плюшевого кота с пришитыми ушками и вышитой мордочкой, уже слегка помятого от частых объятий. Она прижала его к груди, давая знакомой мягкости на мгновение заглушить дневное напряжение. Потом уже уткнулась в телефон, но котика не убрала. Он так и остался зажат между её бёдрами и телом, тёплый и молчаливый. Этот кот-подушка никогда не вписывался в эту комнату. И тем более — на эту кровать, где плед был кашемировым, одеяло — шёлковым, а все подушки — на заказ. А этот был самым обычным. Мягким, немного сплющенным от сна, с одним едва заметным пятнышком от пролитого когда-то кофе. Подбородок она положила на игрушку, руки с телефоном покоились на коленях, а пальцы методично листали чаты. Ответив всем, она выключила телефон и уткнулась лицом в подушку. Вдыхая запах белизны и дорогих чистящих средств. А раньше эта подушка пахла духами, которые она выбирала сама. Её день рождения ещё не наступил, а она уже знала — в прошлом году было лучше. Намного. Она провела его не здесь. И так как без именинницы банкет не проведёшь, родителям пришлось объясняться перед гостями. Её это не волновало тогда. Не волновало и сейчас. То было её первое настоящее день рождения. И этот кот — самое лучшее напоминание. Доказательство, что это не сон. Что всё было взаправду. Взаправду она почувствовала себя тогда живой. Танцевала до головокружения, пела, сбиваясь на крик, купалась ночью в бассейне в одежде, материлась спокойно в разговорах. Делала всё, что нельзя будет делать на этом дне рождения. Она и не заметила, как открыла телефон и начала листать фотографии с того дня. Улыбка сама появилась на её лице. Некоторые кадры были сэлфи — расплывчатые, залитые светом фонарика. К другим приходилось присматриваться, вглядываясь в тёмные силуэты где-то в глубине дома. Но ни одной фотографии она не удалила. Даже если она вышла некрасивой, с закрытыми глазами или смешной гримасой. Потому что на каждой из них она была собой. Настоящей. И это было главное. Три быстрых, отчётливых стука в дверь разрезали тишину. Улыбка медленно сошла с её лица. Зовут. Она посмотрела на время. Да, зовут на ужин. Что ж, это хоть как-то радовало. Во-первых, она проголодалась. А во-вторых… она хотела бы думать, что это просто ужин, никак не связанный с грядущим праздником. Но она знала — это не так. Они обязательно поднимут эту тему. Спустившись на первый этаж и пройдя на кухню, она заняла своё место между двумя взрослыми. И принялась за еду. Жаль, нельзя взять тарелку и унести её в кровать, чтобы есть, уткнувшись в сериал. Именно так она обожала делать в своей квартире, когда училась. Доедая последний кусок, Элисон уже мысленно похлопала себя по плечу — всё прошло гладко... Но она поспешила с выводами. — Элисон, — обратилась к ней Шэрон. Элисон ничего не оставалось, как встретиться с ней глазами. Знак, что она услышала и слушает. — Почему в списках гостей не было твоего парня, Кевина? Она сделала паузу. Если бы она не была её матерью, Элисон уже давно бы ответила. Но эта пауза была ловушкой, в которой вопрос таковым и не являлся. — Я думала, ты внесёшь его и без наших напоминаний. И ты не сказала оставить место рядом с тобой за столом. Из-за этого теперь придётся по новой рассаживать гостей. — Голос Шэрон медленно начал ползти вверх, а терпение Элисон — стремительно кончаться. — Почему мы должны краснеть перед... Договорить ей не дал звонкий, резкий звук вилки о столешницу. Терпение кончилось быстро. — Леди не позволительно так вести себя за столом. Элисон хотела кричать. Она раскрыла рот, чтобы сказать — возможно, прорычать. А возможно, она и вправду заорала бы «Мы расстались!». И это не был бы крик души, что ей больно. Просто констатация. Чтобы отстали. Но это уже не имело значения. Шэрон повысила голос, не дав ей сказать ни слова: — Не смей меня перебивать. А уж тем более — дерзить. Дерзить? Она и слова не сказала. Она начала тяжело дышать и, чтобы сейчас не наговорить лишнего, прикусила язык и склонила голову. Руки под столом впились в бёдра так, что ухоженные ноготки оставили на коже красные полумесяцы. Хорошо, что без маникюра — иначе она могла бы себе залезть под кожу и оторвать её, как сейчас это делала её мать, потихоньку отрывая от неё по кусочку и выбрасывая в мусор. «Без нас ты ничто и никому в этом мире, кроме как нам, ты не нужна.» — это единственное, что она слышала в своей голове сейчас. Шэрон выдохнула и продолжила так, будто ничего не было. Только голос её был теперь полностью пропитан сталью. — Сообщи ему, что мы его ждём. Как и все гости. — Хорошо, если об этом будут знать только гости. — И надеемся, что вы уже повзрослели и наконец расскажете публике, что вы вместе. Всё-таки, вы тогда так решительно отказывались от нашей помощи. Да, отличная помощь — рассказать всему миру, что они пара. Устроить фотосессию. Превратить их отношения в ещё один пункт в портфолио семьи. Именно этого они так хотели (нет). – Смотри в глаза, когда с тобой разговаривают. — Это уже был Джеральд. Видимо, ему надоело наблюдать её макушку и слушать жену, которая не переставала бубнить об уважении и ещё о чём-то. Пальцы впились в кожу так, что, кажется, она смогла бы оторвать её и без ногтей. Безжалостно, не обращая внимания на боль, затолкать этой дуре в глотку и наконец высказаться. За всё. За платья, которые она ненавидела. За друзей, которых называли «недостойными». За её дизайнерские эскизы, которые папа в шутку называл «милыми картинками». За этот проклятый банкет, который устраивали не для неё, а для прессы и партнёров. За них с Кевином, которых теперь превращали в мартышек для шоу. – Я сказал, подними глаза. — Повторил Джеральд. Его голос не повысился - он стал только тише, но в этой тишине зазвучала сталь. Элисон несколько раз выдохнула — коротко, прерывисто, пытаясь сбить дрожь. И в этот момент раздался резкий, скрежещущий звук — ножки стула о пол. Она вздрогнула и подняла голову на звук. И встретилась со взглядом отца. Её серо-голубые глаза, обычно холодные и ясные, теперь были просто пустыми, встретились с его стальными, серыми, бездонными. — Я вас услышала, отец. — Голос её был абсолютно ровным, лишённым каких-либо эмоций. Она с силой упёрлась в стол, заставив себя подняться и уйти от них. — Не психуй, — сказал ей вслед отец. — И не забудь поговорить с Кевином. — Это уже была мать. — Повзрослейте, — добавила она тише, но Элисон сквозь заложившие уши услышала её. Она не знала, чего хотела на самом деле. Плакать? Кричать? Рвать на себе волосы? Возможно, всего сразу. Но она не делала ничего. Сидела в тишине и ненавидела себя. Ненавидела за то, что не может им перечить. Не может закричать: «Да пошли вы все!» и уехать. Не может отказаться от их денег, их связей, их фамилии, которая душит, но и кормит. Она не может даже просто отключить телефон и исчезнуть на пару дней — они поднимут на уши всю полицию и прессу. Не может нахамить гостю на том банкете, даже самому противному. Не может надеть то самое голубое платье, которое сшила сама, — «это не наш стиль». Она заперта в этой безупречной, просторной, кондиционируемой клетке, где каждый её жест, каждое слово, каждый вздох никогда не принадлежал ей. Она зажмурилась, уткнувшись лицом в колени, и закрыла уши ладонями, прижав их так сильно, что в висках застучало. Она не пыталась заглушить шум — его и не было. Были только мысли. Оглушающие, назойливые, всякие разные и самые ненужные. Сердце билось так, что отдавалось в горле. Кровь не переставала пульсировать, била, била и била по вискам. Пока вдруг не наступила тишина. Стук прекратился. Она открыла глаза и медленно отпустила руки. Всё было так же. Стены, кровать, стол, давящая тишина. На лице не было слёз. Не было даже намёка на них, поэтому какое-то время она просто сидела в пустоте. В голову больше не лезли мысли, а желание рвать на себе волосы ушло, оставив после себя только пустоту и тишину. В этой тишине Элисон медленно дышала, пытаясь собрать мысли в кучу. Казалось, она складывала их, как пирамидку из камушков, но они всё рассыпались. Но всё равно продолжала. Так ничего и не собрав, поднялась с пола. Её взгляд упал на телефон, валявшийся на краю кровати. Почти без мысли, просто следуя импульсу, она подошла, взяла его в руки и нашла в контактах номер Кевина. Нажала «вызов», поднесла к уху. И... гудков не последовало. Вместо них — холодный голос оператора: «Абонент не желает с вами общаться». Ахуенно. Как будто она сама горела от желания с ним поговорить. Ну ничего. Конечно, вот более сжатая версия без лишних деталей: Она подошла к столу и начала открывать ящики. То, что нужно, нашлось в четвёртом — небольшой конверт со старой коллекцией SIM-карт. У каждой была своя история: одна засвечена папарацци, другая слита «друзьями», третью пришлось выкинуть после навязчивого поклонника. Она давно усвоила правило: первый номер — для близких, второй — для семьи и слуг, а третий всегда лежал в сумке на всякий случай. Она их не выбрасывала, а просто блокировала и складывала про запас. Иногда они могли пригодиться — как сейчас. Теперь оставалось проверить, какие из них ещё работают. Времени было достаточно. Она взяла телефон, вынула основной лоток и стала поочерёдно вставлять карты. Большинство оказались мёртвыми — без сигнала или с ошибкой. Но не прошло и десяти минут, как она нашла ту самую — с действующим балансом. На экране вспыхнул значок сети. Именно то, что нужно. Она улеглась на кровать и вручную набрала номер Кевина, вновь поднесла телефон к уху, и... пошли гудки. Она взяла кота в руки и начала того сжимать, ожидая его ответа. Прошло три долгих гудка, прежде чем она услышала: — Слушаю. — Голос был таким же недовольным, каким она его и помнила. — Кевин. — Позвала она его. Голос не был мягким, но и жестоким его не назвать. Обычный, почти без эмоций. — Ошиблись номером, — сказал Кевин и сбросил звонок. Серьёзно? Это единственное, что он смог придумать? Да уж, время идёт, а он не меняется. Хотя, если подумать, прошло не так уж много времени, чтобы делать такие выводы. После того как он сбросил, она не стала ждать, давая ему время вновь заблокировать номер, и тут же нажала вызов. На этот раз она прождала дольше, но он всё же взял трубку. — Кевин, выслушай. — Возможно, она хотела, чтобы это прозвучало хоть немного мягче, но голос, словно сам по себе, становился жёстким, когда она с ним разговаривала. А только ли с ним он таким становился? — Мои родители решили устроить банкет в честь моего дня рождения. И они приглашают тебя. И твоих родителей. – А я-то тут при чём? Мы расстались. Или ты забыла? Она закатила глаза. – Не забыла. Но они не в курсе. – Не мои проблемы, — сказал он и отключился. Какая же ты сука, Кевин. Не ради этого она рылась в симках, ища ту самую. Она вновь нажала на кнопку вызова, чувствуя, как кровь закипает. Что за эмоциональные качели ей устроили сегодня? Каждый гудок только прибавлял злости. Ещё чуть-чуть — и она поедет к нему для личного разговора. Четвёртый гудок оборвался. Она не знала, ответит ли ей снова оператор с сообщением о блокировке, или это просто ушло на автоответчик, потому что эта скатина решила не брать трубку. Не узнав, кто там, она начала: – Кевин Дэй, клянусь всем своим наследством, если ты ещё хоть раз посмеешь скинуть звонок, когда я с тобой разговариваю... – Она сделала небольшую остановку, чтобы самой понять, с кем говорит, осознав, что это он, продолжила, отчеканивая каждое слово: — ...я приеду к тебе и запихаю твой же телефон тебе в глотку. – Сил не хватит, — выплюнул он своим обычным тоном. – Не волнуйся, у меня хватит денег, чтобы нанять людей. — За кого он её вообще принимал? Чтоб она марала руки об этого уебка? Ещё чего. – Я тебе сказал, мы не придём на этот банкет. – Придёшь. И приведёшь своих родителей. — А если нет... то лучше ему об этом не знать. — Ты будешь одет в смокинг и весь вечер будешь улыбаться этим богатым придуркам. И ни слова не скажешь моим родителям про расставание. – Стоп. Ты им... не говорила?! Он даже её не слушал! – Доброе утро. Я сказала тебе это минуту назад. – До твоего дня рождения ещё неделя, — воспротивился Кевин. – Шесть дней, — поправила Элисон. – Неважно! Расскажи им правду и не втягивай меня в это. Какой ты молодец. То-то она не пробовала это сделать сегодня. — Если ты думаешь, что все так просто, то мне тебя искренне жаль. Родители уже всем сказали, что ты там будешь. Гости, партнеры, пресса из светской хроники. — Ну, она слегка приукрасила, но сути это не меняло. Главное — чтобы он понял масштаб. —Так что будь добр, не выставляй моих родителей идиотами. Хотя она была бы не против этого сделать и сама. Вот только она просто не может себе этого позволить, так и продолжая оставаться их «примерной доченькой» на публике. – Нет. Что ж, она пыталась по-хорошему. На её лице появилась улыбка, только не добрая. – Хорошо, – её голос стал тише, но от этого только опаснее. – Тогда завтра я надену свое самое дорогое платье, пойду в Центральный парк и буду там трогательно плакать на скамейке. А когда меня окружат папарацци – а они окружат, я позабочусь – я им скажу, что мы были вместе тайно весь этот год, и что сегодня ты изменил мне в нашей общей квартире, прям на нашей кровати. Конечно, в этом плане были недочёты. Например, она могла начать ненавидеть себя ещё сильнее. Хотя куда еще больше. Одно дело — улыбаться в камеру и молчать о том, что происходит в семье. Совсем другое — нагло врать, причём не о своей семье, а о чужой. Все таки ненависть польется на всю семью, а не на одного Кевина. «Такие хорошие люди воспитали такого ужасного человека, как такое возможно!?». Она, конечно, сучка, но портить жизнь другим людям без всякой на то причины… нет. Этого она делать не будет. Она знала, где проходит черта. Но для Кевина, который уже должен был трястись от ярости и страха, этого он просто не замечал и не видел. Хотя он никогда ничего не видел. Для него её угроза была самой настоящей и жестокой. — Стерва, — сказал он спустя минуту молчания. Оклемался. Даже голос попытался сделать обычным. — Придумай что-нибудь новенькое. Это уже было. Ответа не последовало. Зато в трубке стало слышно, как он дышит. Тяжело и неровно. Обычно он так дышал, когда начинал думать над её словами, и вскоре он соглашался, уходя хлопнуть дверью и проводя ночь не пойми где. Конечно, на этот раз он не будет так делать. Ну, точнее, спать он будет у себя дома. Насчёт хлопка дверью она не была уверена. Подождав какое-то время, она сказала: — Я слышу, у тебя появились умные мысли. — Ладно. Твоя взяла, — выдавил Кевин. Как же он себя ненавидел за это. Она начала объяснять, не давая ему опомниться. Её голос снова стал ровным и деловым. Северная Каролина, их дом у озера, начало в шесть, но быть к четырем. Смокинг, родители. Закончив разговор, она убрала телефон. Кота она всё ещё сжимала свободной рукой. Хорошо, что он не живой, а то задушила бы. Так с котом в руках она и уснула.

***

Утром её разбудила назойливая музыка и жужжание где-то рядом. Она открыла глаза, и несколько секунд её сознание медленно плыло, пытаясь определить источник звука, пока, наконец, не сообразила — это телефон. Неужели она вчера забыла отключить будильник? Чёрт. Сонно потянувшись в сторону звука, она начала водить рукой по прохладной простыне, пока пальцы не наткнулись на источник звука. Перевернувшись на спину, она подняла его перед лицом. Лишь бы не уронить, — мелькнула мысль, пока её затуманенное сознание пыталось разобрать цифры на ослепительно ярком экране. И вдруг — наступила тишина. Музыка оборвалась на полуслове, вибрация прекратилась. Не задумываясь, она опустила руку, оставляя телефон на подушке рядом и, с лёгким стоном преодолевая тяжесть в теле, поднялась, чтобы сесть на край кровати. Потянулась, чувствуя, как позвонки тихо похрустывают, а мышцы медленно оживают. И вновь заиграла музыка, и, уже проснувшись, она смогла прочитать номер и понять, кто звонил. — Я удивлена, что ты не спишь в такую рань, — начала она. — И тебе доброе утро, — ответил Кевин. — Я хотел сказать, что родители не смогут. — Оу… Эмм… — она не знала, что сказать, — поэтому быстро начала вспоминать вчерашний «разговор» за ужином. — Мог не так рано звонить, я ещё не проснулась, — сказала она, чтобы заполнить тишину. — Уже скоро обед, — пытался оправдаться Кевин. Вздохнув, она поднялась с кровати и, смотря в окно, ответила: «Хорошо, я сообщу родителям. Главное, чтобы был ты». Она пару секунд помолчала, ожидая возможный вопрос, но его не последовало, поэтому она отключилась. Окончив звонок, она посмотрела на главный экран, где крупно отобразилось время — 11:37. Почти обед. Видимо, вчерашние события так встряхнули её нервы, что организм вырубился и проспал дольше обычного. Что ж, ничего. Нервные клетки восстанавливаются, хоть и очень медленно. Отложив телефон, она пошла делать все базовые утренние вещи — умыться, привести себя в порядок, пока есть время и тишина. Потому что скоро мать снова заберёт её на примерку платьев, на обсуждение цветов и прочей бесконечной мишуры для банкета. А ещё ей надо было самой пройтись по магазинам и приготовить пару вещей, так, чтобы родители не узнали и не начали задавать вопросы. День, как она уже чувствовала, обещал быть долгим.