Глава 2

      После ее ухода Герман не засыпает. Словно ее часть остается с ним и продолжает наблюдать, а он просто не может закрыть глаза рядом с врагом.       Но Больничное крыло пусто и одиноко. Свеча, оставленная Риддл, давно погасла, поэтому теперь все тонет в сумраке.        Бесконечные, надоедливые мысли подобны насекомым: ползают, уничтожают, жалят. Герман не может собраться. Куда-то пропадает вся его хваленная организованность – то, за что его всегда дразнил Рон.       Рон…       В то время он умер, а в этом еще не родился, как и все остальные.       Нельзя думать о них часто, Герман должен сосредоточиться на настоящем. Своей задаче.       Он окидывает взглядом тусклое помещение больничного крыла, пока размышляет над тем, что ему делать дальше.       Вновь невольно вспоминает о ее ночном визите. Ему становится не по себе от того, что она была так близко к нему, пока он спал. Могла и убить его ради веселья. Он помнит, как в его будущем она будет радоваться чужим смертям.        Ее смех навсегда въелся в его душу.        Сегодня она просто наблюдала. Возможно, он – новая забава в ее идеальном мире. Что-то интересное и выбивающееся из повседневности. Она проверяет, что сможет получить от него и насколько интересно его будет ломать.       Герман перебирает в памяти все, что ему о ней известно. Умная. Трудолюбивая. Чуть более прогрессивная для того времени, в котором родилась.       Никто не видит ней угрозы сейчас. Если только Дамблдор, но это всего лишь неясные предчувствия и подозрения.       Гарри рассказывал, что директор тоже был очарован ей. Она ловко прикрывалась своей женственностью, чтобы спрятать самые страшные грехи.       Ей верят. Ее любят.        Она – дьявол, которому ему только предстоит заглянуть в глаза.       Он должен остаться в Хогвартсе, если хочет убить ее. Нет смысла ждать летних каникул и караулить ее возле приюта.       Чем больше времени пройдет, тем сильнее он будет сомневаться.        Думать над тем, что станет с его душой после этого. Он вновь воскрешает в памяти всех тех, кто погиб по ее вине.       В этой версии вселенной они все будут живы.        Такому злу, как она, нельзя давать распространять свои корни.       В этом мире не будет ее войны.       Настенные часы равнодушно отбивают ритм, пока Герман ждет… чего-то. Он знает, что ему нужно добыть ее крестраж, а для этого следует держать врага близко.       Улыбаться ей. Заинтересовать.       Ему становится тошно от этих мыслей. Он до крови терзает заусенец на большом пальце. Боль не облегчает тяжесть на душе.       Она наверняка держит дневник при себе. Тома Риддл помешана на контроле и склонна к одержимостям. Она не выпустит свой первый крестраж из собственных рук, пока не найдёт идеальные сосуды для новых.       Герману придется стать искусным вором, чтобы добыть его.       Куда же мог деться медальон? Само время разрушило его из-за того, что та линия уже уничтожена? Герман сомневается.       И все же сейчас это должно волновать его меньше всего. Медальон не имеет значения в этой ветке мира. Он был важен там в далеком будущем.       Если бы все не развернулось так, Герман сжег бы его в адском пламени, а потом они бы покончили раз и навсегда с Леди Волдеморт.       – Грустные мысли?       Герман не заметил, как Дамблдор подошел к нему.       Слова застывают на языке. Герману нужны союзники здесь, но он не может рассказать всю правду, лишь ее жалкую часть.       – Да.       С первым сказанным словом становится легче. Падает тяжелый камень с души.       Дамблдор садится на стул и внимательно рассматривает Германа.       – Вчера вы соврали, когда сказали, что ничего не помните, – в его тоне нет обвиняющих ноток, лишь любопытство.       Он пытается выяснить правду мягко. Дамблдор сейчас намного моложе, чем Герман его помнит, но привычки у него все те же. Манипуляции, сокрытые добротой.       Гарри так легко попался на эту приманку.        Мысли о друге горчат и приносят боль. Герман сглатывает ком в горле. Нельзя жить будущим, которого больше нет.        – Я не… Я не из этого времени, профессор. Неудачный эксперимент с зельем. Меня зовут Герман Грейнджер, и я учился в Хогвартсе.        Его слова звучат, как бред в мире, где тоже идёт война. Но искренность делает свое дело.       Дамблдор верит. Мягкость исчезает из глаз и голоса, на их место приходит строгость.       – Из какого вы года?       –  1999.       Напряженная тишина заполняет пространство, чтобы разрушить ее Герман начинает быстро говорить.       – Я знаю, что путешествия во времени наказываются законом. Я ничего не хотел нарушать. То зелье было обычным экспериментом, я даже не знал, что оно получилось. А потом был взрыв, и я оказался здесь. Я не должен был перенестись сюда, – и это правда, ведь его должны были ждать холодный маггловский приют и маленькая девочка, которая еще не стала злодейкой.       – Что это было за зелье? – резко спрашивает Дамблдор.       Нетерпением смешивается с подозрением, в тоне ярко звенит страх. Вероятно, Дамблдор боится услышать что-нибудь о будущем.        Герман может многое рассказать. Обвинить.       Если бы Дамблдор тогда был честен полностью, они бы смогли подготовиться к войне лучше. Но то другой человек. И уже мертвый.       Герман медленно успокаивает гнев. Злые слова, которые так колют язык, предназначены Дамблдору из его мира.       – Зелье времени. Я нашел рецепт в старинной книге. Я могу показать вам воспоминания.       Герман хочет надавить. Он видит, как Дамблдор борется с собой. Соблазн узнать о том, что грядет, велик, но, наконец, он твердо произносит:       – Нет.       Дамблдор поднимается, будто ему больше невыносимо здесь находиться.       – Я подумаю, что делать с вами. Полагаю, разумнее всего вам сейчас остаться в Хогвартсе. На каком курсе вы учились в своем времени?       – Гриффиндор. 6 курс.       Тома Риддл ведь сейчас учится на шестом.       У Германа не было ни седьмого курса, ни выпускного, вместо них бесконечная война, которую она и развязала.       – Профессор, со мной были палочка и медальон. Вы не знаете, где…       – Когда вас нашли, у вас ничего не было, мистер Грейнджер. Но вам лучше спросить у Томы Риддл. Она вас нашла.

***

      Ему позволяют остаться в Хогвартсе. Эту новость рано утром сообщает Дамблдор, а затем ведет его в кабинет директора Диппета.       Теперь в этом времени у Германа есть несколько вещей. Дамблдор позаботился о сменной одежде для него.       – Пока вы будете одним из студентов. Нужно снова пройти церемонию распределения. Я поищу способ вернуть вас в ваше время. Ведите себя тихо, постарайтесь ни с кем не заводить близких отношений. Неизвестно, как любое ваше действие отразится на будущем.       Герман кивает. Он жадно рассматривает родные стены, которые и не изменились за много лет. Быть может, Хогвартс – константа волшебного мира. Нечто постоянное.       Его дом.        Герман останавливает в коридоре и выглядывает в окно. Ранняя весна. Холодная. Серая. Зелень ещё только просыпается, но совсем скоро начнет окрашивать мир.       Дамблдор замедляет шаг, словно хочет дать Герману время осмотреть все.              Несколько студентов пробегают мимо и бросают любопытные взгляды.       Конечно. Не каждый день увидишь кого-то настолько потрепанного временем. Герман боится смотреть на свое отражение в зеркале. Он знает, что встретит там незнакомца.       Он пропитан кошмарами и горькими травами зелий.       – Когда другие будут спрашивать вас, скажите, что вы ничего не помните о своей прошлой жизни. Заклинание случайно попало в вас.       Герман внимательно слушает наставления и кивает. Самый безопасный вариант. Намного лучше, чем придумать историю, на которой он прогорит.        – Приехали из Франции. Жертва войны.       Что ж. Это почти правда.       Кабинет Армандо Диппета затоплен солнечным светом, но почему-то выглядит менее уютно, чем при Дамблдоре. Каждая вещь здесь будто не на своем месте.       Даже владелец кабинета смотрится лишним в своем кресле. Армандо Диппет в мантии цвета ночного неба уже слишком стар, чтобы занимать должность директора. Он медленно поднимается, приветствуя их.        – Добрый день. Мистер Грейнджер, мы рады видеть вас в Хогвартсе, – его голос теплый.       Чужая искренняя доброта почему-то ранит. Герман опускает взгляд, когда здоровается. Он старается произвести впечатление кого-то абсолютно безобидного, быть может, чуть бестолкового, но неспособного причинить настоящего вреда.        Риддл действовала так же? Поэтому никто не верил в ее злую суть?       Повисшая следом тишина вызывает неловкость у всех. Должно быть, директор Диппет понятия не имеет, как вести себя с жертвами войны. Здесь, в замке, вдали от кровавых событий они живут в своем мире.       Дамблдор выступает вперед и берет инициативу в свои руки.        – Сначала нам нужно провести тест и оценить способности мистера Грейнджера.       Ему протягиваются две палочки. Первая совсем его не слушается. Вторая отзывается слабо, но ей он хотя бы может управлять.        Дамблдор проверяет его лично. Сначала это просто теоретические вопросы, на которые Герман отвечает легко. Он будто снова ученик, желающий получить высший балл и одобрение профессора.       Дамблдор довольно улыбается на каждый правильный ответ.       Затем они переходят к практике. Герман чувствует скованность. Он знает, что не должен демонстрировать все свои умения.       Знания не должны выходить за рамки академического круга.       Директор Диппет хлопает в ладоши, когда Герман справляет с особо сложной трансфигурацией.       – Мы даже могли бы перевести вас сразу на седьмой курс.       Герман замирает. Нет, это совсем не входит в его планы. Вероятно, следовало допускать ошибки.        – Не думаю, что для седьмого курса мне хватит знаний, директор.       Диппет не спорит, к счастью Германа.       Испытания заканчиваются, и он чувствует удовлетворение. Тоска по учебе – такое странное чувство во время войны.       Когда Дамблдор надевает ему на голову шляпу, Герман думает, что стоит попросить ее о Слизерине. Это поможет ему быстрее найти дневник. Риддл наверняка держит его в спальне.       Но почему-то Герман не спорит со шляпой. Минута слабости, которой он поддается.       Я ощущаю в тебе тьму, тоску и храбрость. Так много храбрости.       Он чувствует, что вернулся домой, когда шляпа торжественно произносит:       – Гриффиндор!

***

      Герман хочет затеряться в толпе других студентов, но все смотрят на него, когда он впервые приходит в Большой зал.       Ее колючий взгляд он чувствует среди сотен других, пока директор Диппет торжественно представляет его.        Тома Риддл полна недоверия. Холодная улыбка застывает на ее губах, в глазах мелькает что-то хищное, но оно быстро исчезает. Она отворачивается и посвящает все свое внимание Абраксасу Малфою.       Герман садится за гриффиндорский стол. Знакомство с сокурсниками происходит быстро. Поттер, Уизли, Лонгботтом. Столько родных фамилий и так много лиц, каждое из которых несет частичку его друзей из будущего.       Они теряют к нему интерес, когда сталкиваются с его необщительностью, и начинают обсуждать свое.       – А Абраксас от нее не отходит, – громко произносит Септимус Уизли.       Герман невольно бросает взгляд на слизеринский стол. И сразу же находит ее.       – Еще бы. В прошлом году она спасла его, когда ему заклинанием пальцы почти отрезало, – подхватывает беседу Флимонт Поттер.       Она сидит подобно королеве и позволяет своим одногруппникам восторгаться ей.       Но ее глаза прикованы к нему. Она внимательно наблюдает. Смотрит и смотрит, а потом приподнимает уголок губ в подобие улыбки.       Тома Риддл нашла его, и, вероятно, она знает: вся его история ложь. 

***

      Он хочет спрятаться от назойливых вопросов и сочувствующих взглядов, поэтому уходит в библиотеку. Здесь его никто не будет искать.       Среди пыльных фолиантов Герман чувствует себя в безопасности. Он проводит тут несколько часов и уже собирается уходить, когда видит ее за дальним столом.       Замирает и наблюдает.       Она сидит в полном одиночестве. Ее густые темные волосы удерживаются по бокам двумя жемчужными заколками. Одежда идеально выглажена. Образ Томы Риддл соткан из совершенства.       Все книги на столе аккуратно разложены по стопкам. Лишь одна раскрыта. Риддл внимательно читает ее, глаза быстро бегают по строчкам.       Ледяная дрожь пробегает вдоль позвоночника, когда он вот так рассматривает ее. Находит в ней что-то человечное, общее с ним – то, как она бережно обращается с книгами. Подобно ему.       Блики света падают на ее лицо, делают его как-то по-особенному красивым.       – И долго ты будешь там стоять, Грейнджер?       Риддл переворачивает страницу с помощью магии и поднимает на него взгляд. Герман чувствует, как она оценивает, прощупывает его слабые стороны.       Пот выступает на его ладонях. Слюна во рту становится вязкой. Герману кажется на мгновение, что он утратил способность говорить. Словно Риддл выжгла из него жизнь, разум.       Он хочет проклясть ее на месте. Причинить боль. Но выдыхает. Ещё не время.       Он не может сейчас продемонстрировать ей то отвращение, которое на самом деле испытывает.       – Добрый вечер, мисс Риддл, – лживая улыбка приклеивается к губам.       Тома Риддл вновь возвращается к чтению.       Он подходит и присаживается на стул рядом. Так странно добровольно выбрать ее общество.       – Разве я приглашала тебя присесть? – холодно спрашивает она, не отрываясь от книги.        Быть перед ней вот так. Играть в дружелюбие.              – Мне не нужно приглашение, чтобы сесть, мисс Риддл. Особенно тогда, когда вы сами пригласили себя ко мне в Больничное крыло на днях.       Его дерзость привлекает ее внимание. Тома Риддл откладывает книгу в сторону. Застывает в ожидании того, что он скажет дальше.       Ему кажется, что он провяливается в вязкую бесконечную тьму, когда смотрит на нее.       – Это ведь вы нашли меня?       Ее глаза мерцают подобно агатам.       Когда она поправляет волосы, рукав ее мантии чуть загибается, обнажает бледную кожу запястья с тремя небольшими родинками. Так странно подмечать это.       Герман отводит взгляд.       – Предположим, что так.       Он думает о том, что даже сейчас ей слишком нравятся игры.        – Несколько моих вещей пропали в тот день. Я хотел спросить не видели ли вы их?       Он не знает, почему говорит об этом. Если бы медальон был у нее, то крестраж уже доложил бы ей обо всем.       Вероятно, в этом случае Тома Риддл уже нашла бы способ его убить.       И все же он пытается уловить правду в выражении ее лица. Бесполезно. Это лишь чарующая маска, скрывающая самые ужасные дела.       – О нет, мистер Грейнджер, я была слишком напугана раненым незнакомцем, чтобы беспокоиться о его вещах. Как хорошо, что вы в достаточной мере джентльмен, чтобы не обвинять меня в их пропаже.       Она заканчивает разговор. Повисшая тишина словно намекает, что ему пора идти.       – Конечно, я никогда бы не подумал обвинить такую очаровательную леди, как вы.       Она ничего ему не отвечает.       Герман внимательно окидывает взглядом стол, но не находит дневник.       И уходит.