Глава 3

      Ночью Герман ворует несколько зелий из Больничного крыла. Он надеется, что никто не заметит их пропажу. В конце концов, в таком бардаке, который устроила местная медсестра, сложно вообще хоть в чем-то разобраться.       Неудивительно, что через несколько лет ее сменит мадам Помфри.       Герман прячет колбы в кармане мантии. Ему жизненно необходимо иметь запасы. Он провел несколько дней, борясь с собой, но страхи и головные были становились лишь сильнее.       Проще было украсть все это, когда он сам лежал в Больничном крыле, только тогда он думал не об этом. И, возможно, надеялся, что война не въелась в его суть так сильно. Но похоже в какой-то момент он утратил знание о том, как жить в мирное время.       Эта потребность образовалась под конец первого года. Всегда должно быть рядом то, что поможет залечить раны полностью или хотя бы чуть выиграть время, чтобы перенести человека в больницу.       На руках Германа уже умирали те, кому он не мог помочь из-за нехватки одного-единственного зелья. Любое ранение, полученное в битве, способно привести к неизбежному.        Он помнит, что всегда первым бежал к пострадавшим, пока Гарри и Рон пытались прийти в себя от шока. Почему-то им проще было участвовать в сражениях, чем сталкиваться с их последствиями.       Герман другой.               Он быстро идет по коридору, прочь от места преступления. Кажется, кража – смертный грех, но не ему уже беспокоиться о сохранности души.       Герман не торопится возвращаться в гриффиндорскую спальню. Там среди других людей он никогда не чувствовал себя более одиноким.       Он как пятно на идеально белой ткани. Его чужеродность в этом мире почти осязаема.       Ну и пусть он останется для своих однокурсников угрюмым и нелюдимым. Это спасает его от лишних расспросов.       Никаких привязанностей, никакой дружбы.       Герман старается не думать о том, что ждет его после того, как он убьет Риддл. В этом мире ему нет места. Она – единственная причина, почему он здесь.       И Герман определённо не размышляет много над тем, чем обернётся для него доброта Дамблдора. Будущий директор – слишком тонкий манипулятор, чтобы оставить его в замке и ничего из этого не извлечь.       Иногда Герману кажется: на его руках оковы и каждый, кто владеет ключами от них, хочет его использовать.       Коридоры замка пустуют, Хогвартс болезненно красив сейчас. В этой тишине надоедливые мысли Германа особенно громко звучат в голове.       За поворотом он видит Риддл и тормозит. Прячется в тени. Он не ожидает встретить ее так поздно, патрулирование уже должно было закончиться.       Какие злодейские планы она вынашивает этой ночью?       Герман думает о том, что, возможно, она решилась вывести Василиска на прогулку. Тогда нужно быстрее уходить прочь.       Сердце стучит так громко, будто ещё чуть-чуть, и даже Риддл сможет его услышать.       Когда она отступает в сторону, Герман понимает, что она не одна. Риддл склоняется над первокурсницей пуффендуйкой.       В полумраке ему кажется, что девочка плачет. Что это чудовище успело сделать с ней?       Рефлексы, отточенные за время войны, срабатывают так быстро. Герман достает палочку и крепко сжимает.       Главное не попасть в девочку.        Но Риддл вдруг нежно треплет ребенка по волосам. Этот простой жест заставляет Германа подождать.       – Не переживай, – голос Риддл такой мягкий. – Давай, я отведу тебя в твою гостиную?       Девочка кивает и доверчиво протягивает руку.       Вмешаться сейчас и раскрыть свои намерения? Он медлит, наблюдает. Ему странно видеть, как заботливо Тома Риддл относится к ребенку. Спустя много лет она же будет пытать и убивать других детей.       Что случится с ней такого, что приведет ее к этому?       Он гонит эти странные мысли прочь. Они звучат как предательство.       Две фигуры удаляются по коридору, он следует тенью за ними. Готовый в любой момент сразиться с Риддл.       Но ничего не происходит. Тома Риддл что-то тихо говорит девочке, а та внимательно слушает и будто успокаивается.       Она доводит ее до гостиной Пуффендуя и помогает открыть проход.       Девочка уходит, и Риддл становится серьезной. Она выпрямляется, а затем чуть лениво разворачивается и смотрит на его укрытие.        – Грейнджер, почему ты гуляешь после отбоя?       Сердце пропускает несколько ударов. Герман понимает, что у него больше нет причин прятаться. Он убирает палочку в карман и выходит.       – Я ходил в Больничное крыло.       Тут же следует ее язвительный ответ.       – Оно в другой стороне.       Он сдерживает колкость. Им нельзя ссориться сейчас.        Полоса света от палочки Риддл разделяет их. Жалкое расстояние, но Герман предпочитает его сохранить.       – Увидел тебя и ту девочку и хотел спросить, все ли у вас в порядке.       Он ходит по лезвию ножа и неосторожными словами роет себе могилу.       – А почему должно быть не в порядке?       Она откидывает тяжелые волосы с плеча и внимательно смотрит на Германа, словно хочет прочитать его душу.       – Я не сказал, что не должно быть. Просто так поздно, а вы одни.       Свет скользит по ее волосам, и Герман неожиданно понимает, что они не черные, а цвета горького шоколада.       – Кэсси тяжело переживает разлуку с домом. Я часто нахожу ее здесь и рассказываю ей какую-нибудь историю по пути. Только после этого она засыпает.       Изящные черты ее лица будто отпечатываются в его душе.       – Так почему ты гуляешь после отбоя?         Он всем телом ощущает ее взгляд на себе.       – Кошмары, – произносит на выдохе.       Он не знает, зачем говорит ей это.       Ужасы разрывают его разум уже несколько лет. Из-за нее. Ночью всегда труднее всего. В ней нет покоя, лишь осмысление потерь.       Тишина опускается на них, пока каждый обдумывает свое.        – Знаешь, я бы могла сварить тебе зелье, – будто не она говорит это.       Герман знает: все в ней ложь. Несколько лет он изучал ее жизнь, но так и не понял, какая она на самом деле. Какой силы очарование таится в ней. Она выглядит такое искренней в этот момент, но Герман не верит в ее участие.       Он пытается раскусить ее, подловить на лжи, а потом окунуть Тому Риддл в ее гнилую суть. И все еще неудачно.        Ее взгляд искрится живым сочувствием. Герман отворачивается и рассматривает трещины на стене. Их узор будет и в его времени.       Останется ли кровь его друзей на корке стен?       – Не стоит.       Он не благодарит. Его разрывает от желание, как можно быстрее закончить этот диалог.        – Я вернусь в гостиную.       Напряжение разрушается с этой фразой, лишь его призрак все еще касается их плеч.       – Конечно. Минус десять очков с Гриффиндора, Грейнджер, за прогулки по ночам.       – Удивительно мало.       – Уверена, такие, как ты, принесут своему факультету много потерь, – в ее словах горит вызов.       Он не принимает его. Взглядом касается ее в последний раз и уходит.

***

      Герман особенно старается на занятиях и зарабатывает баллы. Словно на мгновение возвращается он прежний. Вытаскивает себе из руин войны на жалкий миг.       Он не забывает о своей миссии, но в первые несколько дней почти не видит Риддл. У гриффиндора мало общих пар со слизерином.       Он представляет ее холодный взгляд каждый раз, когда дает правильный ответ. Иногда Герман хочет, чтобы она увидела и поняла: он опасный для нее соперник.       От собственных мыслей подкатывает тошнота.       В четверг идет дождь. Герман стоит на улице, подставляет лицо под капли и чувствует себя живым. В голове вихрем проносятся другие дни, полные дождей, которые он провёл с друзьями.       Этого больше нет.       Быть может, он плачет, но ливень скрывает все.       Герман опаздывает на зельеваренье. Почти все места заняты, когда он входит в кабинет.       Тело мгновенно реагирует на присутствие Риддл напряжением и готовностью сражаться.       Она сидит на его любимом месте, но откуда ей знать. Ещё одно мелкое неприятное сходство между ними.       – О, Альбус, так много рассказывал мне о вас, мистер Грейнджер, – Слагхорн совсем не меняется.       Будто застыл во времени со всеми своими манерами и интересом к перспективным ученикам. Герман Грейнджер слишком скучен для его золотой коллекции, поэтому приветствие сдержано. Формально.       И все же Слагхорн преподносит ему подарок.       – Вам нужна пара на это занятие. Поработайте сегодня с мисс Риддл.       Она приподнимает бровь и презрительно смотрит на Германа, когда он идет к своему месту. В ее взгляде вызов: докажи, что ты хоть чего-то стоишь?       – Если ты испортишь зелье… – на ее губах застывает обещание расправы.       Он хочет съязвить, но сдерживает себя. Лишь фальшиво улыбается ей.        Ему странно слышать завистливый шепот сокурсников и понимать: они все хотят оказаться на его месте. Быть подле нее.       От их невежества становится горько. Неужели никто из них не видит ее истинную суть?       Она внимательно наблюдает за тем, как он раскладывает вещи на столе. Давит на него своими присутствиям, но Герман не боится.       Он думает о цветах амаранта в ее руках. Как нежно она проводит пальцами по ним. Куда все это денется в будущем? Почему она с такой легкостью будет убивать?       На ее части стола нет дневника. И Герман чувствует укол разочарования.       Когда они начинают работать вместе, все отступает. Оба желают добиться идеального результата. Их не устраивает просто хорошее зелье.       Действуют слажено, будто понимают друг друга без слов.        Герман забывает о времени. Он с отчаянием признает, что никогда у него не было надежнее партнера по зельям.       Их пальцы случайно соприкасаются над учебником, и Герману кажется, что он дотрагивается до самого жара. Резко одергивает руку.       Но чужое тепло оседает на коже легким покалыванием. Его не вытравить так просто.       Их зелье ожидаемо становится лучшим.       – Вам надо чаще работать в паре. Потрясающе, просто потрясающе!       Партнерство заканчивается вместе с уроком. Но что-то вновь неуловимо меняется между ними.

***

      На одной из своих вылазок он видит через пыльное стекло окна на втором этаже, как она удаляется от замка. Сумрак мягко окутывает ее фигуру.       Куда староста девочек может уходить глубокими вечерами?       Герман сбегает вниз по лестнице. Нужно скорее покинуть замок. Быть может, так ему удастся узнать ее секреты.       Он накладывает на себя дезиллюминационные чары, когда оказывается на улице. Прохлада вечера поглощает его.        Он теряет ее из вида и ускоряет шаг. Так страшно не успеть. Если мрак заберет ее, то он никогда не узнает, где может быть ее возможный тайник.       Вздох облегчения срывается с губ, когда взгляд вновь выхватывает ее. Тома Риддл движется в сторону запретного леса.       Герман держится на расстоянии, ступает тихо. И все же он не удивляется, когда на границе с лесом она говорит:       – Хватит следить за мной!       Она резко разворачивается и кидает в него обездвиживающее. Герман ловко отбивает ее заклинание, но не нападает в ответ. Он чувствует, что с ней это будет ошибкой. Каждое ее действие направлено на то, чтобы проверить его.       – Тебя не учили манерам, Грейнджер, – она говорит спокойно, чуть растягивая слова, будто просто отчитывает его за мелкий проступок, а не ловит за слежкой.       Чары рассеиваются, и теперь он становится полностью видимым. Ему кажется, что мир медленно умирает, пока они вот так вот стоят друг перед другом.       – Это не я сейчас напал на тебя.       Она усмехается, так по-мужски, а затем подходит ближе. Герман инстинктивно шагает назад, словно ему требуется больше пространства. Быть дальше от нее.       – Я могу идти на свидание.       Выражение ее лица непроницаемое, холодное. Она вся состоит из тьмы и света. Несколько прядей липнут к ее щеке.       – Но ты идешь не на него.       В ее взгляде вспыхивает возмущение, и она переводит тему.       – У меня тут одно дело. Раз уж ты здесь, то идем со мной.        Она не ждет его ответ. Разворачивается и идёт своей дорогой, а ему не остаётся ничего другого, кроме как следовать за ней.       Ветер путается в ее густых волосах.       Лес поразительно тих, и это словно сулит несчастья. Воздух пахнет хвоей, сыростью и гнилью. Герман хмурится, крепче сжимает волшебную палочку.       Если они попадут в беду, спасет ли он Риддл? Или будет смотреть, как ее монстры леса разрывают на куски? Это правильно. Тогда останется лишь уничтожить крестраж.       Или же спасаться нужно будет ему от нее? Почему-то сейчас он не чувствует опасности рядом с ней.       Герман наблюдает за ней, но она вся словно слишком далеко в своих мыслях. Сейчас он со странным сожалением осознает: в ней столько отчужденности от мира, которому она принадлежит.       – Здесь.       Ее голос выдергивает его из размышлений. Риддл останавливается на небольшой поляне.       – Только нужно немного подождать.       Она раскрывает свою маленькую сумочку из синего бархата, достает оттуда овощи и куски мяса. И кидает их на траву.       – Чары невидимого расширения, – произносит Герман вслух слегка удивленно.       Сотни воспоминаний проносятся в голове.       – Да.       – Это незаконно.       Она смотрит на него и улыбается так широко, что на ее щеках видны ямочки.       – Правила созданы, чтобы их нарушать.       Становится тихо. Из тени, опасаясь, выступает создание, похожее на скелет с крыльями и чуть драконьей головой. Фестрал.       Его шелковистая кожа мерцает в темноте.       – Ты видишь? – спрашивает Риддл одними губами.       И Герман кивает. Нет смысла скрывать.       Появляются ещё пять взрослых фестралов и два детеныша. Они резвятся на поляне, собирают еду.       Один из них подходит к Риддл, тянется мордой к ней. Закрывает глаза, когда она гладит его.       – Я кормлю их уже давно.       – Чья это была смерть?       Он ожидает уловить вспышку ее гнева. Для него это попытка напомнить самому себе, что она убила Миртл в прошлом году и сделала крестраж.       Риддл горько улыбается.       – Моя подруга. Она была магглой, – в голосе звучит боль.       Он не хочет верить в ту реальность, в которой оказался. Не может признать в чудовище столько разных чувств.       Быть может, сжечь в адском пламени и лес, и ее, и себя. Но ее крестраж еще где-то жив, поэтому все бессмысленно.       Фестралы медленно уходят с поляны.       – А чья смерть у тебя?       И он уже собирается ответить, но во время останавливается. Это противоречит его легенде. Он ничего не должен помнить.       – Я не помню.       Она недоверчиво фыркает и явно не верит его словам.       – Нам пора возвращаться, – он смотрит на небо, когда говорит это.       Ночь опускается на землю. На небе готовятся распуститься первые звезды. Магам не место в запретном лесу.       В этот раз Герман впереди. Глупо поворачиваться к врагу спиной, но он не хочет идти с ней рядом, а она почему-то замедляет шаг. Если Риддл задумает напасть на него, он защитится.       Она снова погружена в собственные мысли. Тоска вуалью покрывает ее.       И эти чувства откликаются Герману, но он душит любые проявления жалости к ней.       Он резко поворачивается, когда слышит ее вскрик.       Риддл сидит на земле и держится за ногу.       – Что случилось?       – Не знаю, я обо что-то споткнулась.       Ему кажется, что слёзы блестят на ее глазах. Или это просто иллюзия. Она сама вся словно мираж.       – Можешь встать?       Она отрицательно качает головой.       Правильно оставить ее здесь. У неё есть палочка. Риддл сможет сама себе помочь. Если же нет, то местные монстры разорвут ее на части.       Тогда Герман просто найдёт дневник и покончит с этим раз и навсегда.       Но та часть, которая всегда бросалась на помощь раненым, заставляет его сделать шаг к ней, ещё один. Он опускается на землю рядом. Зажигает свет на кончике волшебной палочки.       Риддл напрягается, когда он протягивает к ней руку, и пытается отодвинуться, но Герман не реагирует на ее протест. Он аккуратно касается ее щиколотки. Тонкая ткань чулка порвана и окровавлена.        – Царапина глубокая. И, кажется, растяжение.       Ему не нужно поднимать взгляд, чтобы знать – Риддл закатила глаза на его слова.       – Я залечу, – он должен проклясть себя за это.       Возможно, этим он и займётся позже, когда в тишине спальни ещё раз обдумает своё поведение.       Он не понимает, почему вообще хочет излечить ее. Но сейчас перед ним не темная леди, а просто девушка, повредившая ногу в лесу.       Герман достает заживляющее зелье.       Он работает медленно и аккуратно. Его кожа горит от прикосновения к ней. Все внутри него замирает от этой близости.       – Все.       Когда он заканчивает и поднимает взгляд, то видит краску румянца на щеках Риддл. И думает: вызван ли он прохладой или его прикосновением?       Неловкое молчание. Герман отнимает пальцы от ее тела и встаёт. Убирает зелье в карман.       Он не может больше смотреть на Риддл. Осознание того, что он сделал обрушивается на него.       Вина колет душу.       Он не подает руку, словно боится еще раз прикоснуться к ней, запомнить мягкость ее кожи.        Риддл его не благодарит. Она становится ещё более хмурой, возможно, из-за того, что кто-то видел ее такой слабой.       Они возвращаются вместе в полной тишине. Иногда их руки слегка соприкасаются, и Герман чувствует дразнящее тепло, расползающееся по коже.         Быть может, ночь скроет то, что он был с ней мягок. Герман надеется, что его друзья не увидят, как он проявил доброту к врагу.        Уже в замке она говорит ему:       – Приглашаю тебя завтра присоединиться ко мне в библиотеке в шесть вечера. Я буду писать эссе по ЗОТИ.       Он хочет отказаться, но останавливается. Это не вопрос его личного желания. Она сама дает ему в руки шанс на сближение. Его интересует это.       Он сдержано кивает, а потом произносит хрипло:       – Да, я приду. Спасибо за приглашение, – слова почти не жгут ему горло.