Глава 4

Первый год войны.       – Ты должен был убить их!       Гарри врывается к нему в палатку ближе к вечеру сразу же после возвращения с миссии. Его темная фигура кажется одинокой и чужеродной среди разбросанных книг и записей. Он весь пропах дымом, магией, а кровь въелась в его мантию.        После сражений в Гарри сложно найти того человека, которого Герман знал до этого. Война поглощает его суть так быстро, подобно ядовитому плющу.        Несколько мгновений затянувшейся тишины. Безумие битвы постепенно исчезает из зелени глаз, но на его место приходит другое чувство – тяжелое и больное.        Герман откладывает свой наполовину исписанный пергамент и поднимается. Он знает, зачем Гарри пришел к нему, и стоит перед ним подобно преступнику, понимающего свою вину, но не чувствующего раскаяние в полной мере.       – Ты не ранен?       Тусклый свет магического шара мерцает, готовый в любую секунду погаснуть.       Сегодняшняя вылазка должна была быть довольно легкой, но первые патронусы принесли дурные вести: их ждала засада. Герман вновь думает о том, что среди них завелся шпион. Кто-то, присягнувший на верность ей.        До того как в лагерь привели пленных он собирал информацию на каждого члена Ордена, но забрёл в тупик. На роль предателя подойти может кто угодно.        Какова же цена души, если люди так легко готовы ее отдать?       – Как Рон?       Гарри не отвечает, лишь злобно сверлит его взглядом.        Напряжение становится невыносимым. Быть может, лучше начать кидаться друг в друга проклятиями, чтобы сгладить острые углы?        И все же Герман не может полностью сожалеть о содеянном.       – Идет война, Герман! Твои книги нас не спасут! Повзрослей! – сломленный голос Гарри заполняет сознание.       Он не может стоять перед ним и видеть разочарование в его глазах. Сердце сжимается от обвинений.       Обоснованных. Герман проявил слабость.       Он чувствует себя потерянным.       – Я стер им память, они теперь не помнят, кто они такие, и они… – его оправдания звучат жалко, тонут в повисшей тишине.       Он просто не смог произнести те два слова.       Гарри смеется.       – Не помнят, кто они. Ты издеваешься? – каждое его слово бьет хлестко. – Наверно с потерей памяти они стали добряками. Два месяца назад один из них изнасиловал Парвати, а потом убил ее. Зло не искоренить потерей памяти!       Герман не знал, что они сделали. Но помогло бы ему это? Родило бы достаточно ярости, чтобы он произнес два слова?       – И ты отпустил этих тварей, – выплевывает Гарри обвинение.       – У нас нет места, чтоб держать пленных, Гарри, но мы не можем убивать всех. Чем мы тогда будем отличаться от нее?       – Некоторые создания не должны жить, Герман.       Гарри уходит. Герман знает, спустя время ярость друга утихнет. Он ведь тоже понимает ценность жизнь, и что есть грань, которую переходить нельзя.       Но душа Германа медленно умирает в тишине. Война пришла так быстро, обрушилась на их мир холодной яростью снежным февральским днем. Они все стали солдатами.       И все же он все еще не может убить. Цепляется за крохи человечности, которые в нем остались.

***

      Чувство невообразимого страха скручивается в животе, когда он видит ее. В библиотеке она сидит на своем прежнем месте, окруженная книгами. Зачарованная свеча тлеет на краю дубового стола.        Каждый шаг дается с трудом, словно Герман по гвоздям идет на собственную казнь. Он с шумом отодвигает старый стул и садится напротив.       Сегодня в библиотеке многолюдно, но свидетели не спасут его от нее. Она ведь преследует какую-то цель, но по ее лицу совершенно невозможно ничего прочитать.       Шепот пробегает по залу, чужие взгляды касаются их стола. Герман не может понять, почему всех интересуют они. Он раздраженно оборачивается, и гнева в его взгляде почти достаточно, чтобы некоторые опустили головы и вернулись к своим книгам. Почти. Стоит ему отвернуться, любопытство поднимается с новой силой.       – Ты опоздал, – кидает Риддл ему упрек, не отрываясь от книги.       Необоснованный. Он пришел ровно в шесть.       – На одну минуту. – она откладывает книгу в сторону и поднимает взгляд: – Точность важна, если хочешь чего-то добиться.        В ее взгляде мелькает дерзость, но Герман игнорирует ее выпад. Если она пригласила его, чтобы вывести из себя детскими провокациями, то пусть выберет для этого другой день. Он слишком долго настраивал себя на эту встречу, чтобы повестись на это.       Здесь в клетке стен Хогвартса почему-то легче напоминать себе о том, кто перед ним сидит.       – Не думал, что разрешено держать свечи на столе.       Улыбка медленно расползается на губах Риддл. Она очаровательна, и Герман ругает себя за то, что замечает это.        – У меня особое разрешение. – она подносит руку к огню, но он не причиняет ей вреда. Пламя ласкает ее кожу. – Видишь? Он не навредит книгам.       Взгляд Германа падает на ее губы, и он с удивлением отмечает, что сегодня они немного подкрашены красноватым цветом. Риддл в целом выглядит как-то иначе. Словно старалась быть еще более красивой, чем обычно.        Он знает, что за этой фарфоровой кожей прячется стальная воля, и ждет, когда Тома Риддл себя проявит.       Что же она хочет от него?       Герман достает свои вещи. Он чувствует себя неуютно от взгляда Риддл, но не показывает этого.       Когда он тянется, чтобы взять книгу из стопки, Тома касается его руки.       – Я хотела ее взять.       Ему кажется, что его нервные окончания медленно сгорают. Он не хочет самому себе признаваться в том, как она действует на него. Осознать это – добровольно сбросить себя в пропасть.       Она забирает книгу, а он хватает следующую за ней, чтобы просто занять свои руки.       – Герман, – его имя, слетающее с ее пухлых губ, звучит странно.        Она произносит его медленно, изящная чувственность проскальзывает в ее тоне.       В голове мелькает мысль попросить Риддл замолчать и никогда не называть его так. Но он проглатывает злые слова.       Ее глаза – омуты, полные тьмы, – внимательно наблюдают за ним.        – Герман. – напряжение между ними усиливается, словно вот-вот начнется гроза. – Я хотела у тебя кое-что уточнить. Ты вообще ничего не помнишь о своей прошлой жизни?       Он каменеет от ее слов, но находит в себе силы выдавить:       – Нет.       – Как жаль.       Под столом ее нога задевает его ногу, и Герман вздрагивает.       – Прости, я случайно.       Она чуть наклоняется вперед и заглядывает ему в глаза. Сила, таящаяся в самой основе ее личности, не дает ему отвернуться. Он заворожен ей.       – Это так подозрительно. В разгар войны появляется новенький, который, как удачно, не помнит ничего о себе, но помнит учебную программу, – ее едкий взгляд пронзает его. – Удивительно.       Он находит в себе силы сбросить ее чары, смотрит на свечу. Говорить проще, когда не видишь этой порочной красоты.       Ложь застывает на кончике языка прежде, чем сорваться.       – Такая умная девушка, как ты, наверняка знает, как временами причудливо работают проклятия. Профессор Дамблдор помогает мне разобраться с моей проблемой. Быть может, однажды воспоминания и вернутся полностью. К тому же и по учебной программе я помню далеко не все. Я много занимаюсь вне уроков.       Она взвешивает каждое его слово. Почти волшебная Фемида, только ее цель – не правосудие. Чаша весов склоняется в его пользу, поэтому Тома отступает.       Это еще не конец. Возможно, скоро она вновь попытается его подловить.        – Дамблдор так много делает для победы над Гриндевальдом. Не знаю, как бы мы жили без него. Ты видел последние новости?       Он совсем не интересуется событиями этой войны и не читает газеты, все его мысли заняты ей.       – Нет.       – В эти выходные во Франции было так много жертв. Может, и хорошо, что ты ничего не помнишь. Так не узнаешь, пострадал ли кто-то из твоих друзей. Тебе не будет больно.       Ему становится душно. Жертвы. Друзья. Воспоминания мелькают перед глазами так быстро. Он хватается за узел галстука, словно в нем причина его состояния.       Тома наклоняется еще ближе, ласково проводит ладонью по его плечу. Ее прикосновение удерживает его в реальности.        Он смотрит дьяволу сейчас в глаза.       – Ты в порядке? Может, тебе нужна помощь? – голос наполнен сочувствуем.       Герману кажется, что она издевается над ним. Может ли Риддл читать его мысли и знать, куда бить?       Нет. Он бы почувствовал.       Или она добралась до медальона, и он нашептал ей его секреты? Вероятно, тогда бы Герман уже лежал на дне Черного озера.       Ему кажется, что она загоняет его в какую-то клетку. Риддл нежно улыбается, убирает руку, отстраняется.       – Птичка принесла мне, что Гриндевальд и Дамблдор были очень близки в молодости. Интересно, каково ему бороться против того, кто был ему дорог?       Она проводит пером по своему подбородку.        – Думаю, это ужасно, – она говорит что-то еще, но ее слова становятся просто шумом.        Герман погружается в собственные воспоминания, полные насилия и боли, которую он несет с собой давно. Все это рвет его душу острыми когтями.       Он гонит прошлое прочь от себя.       – Когда человек переходит черту, то это становится легко, я думаю.       Риддл внимательно смотрит на него.       – А где заканчивается черта? Как ты определяешь, что такое зло?        – Убийства…       – Убивают и признанные добряки. – она резко прерывает его. – Никто не рождается злым, Герман. Злыми люди делают друг друга.       Он может продолжить спорить с ней, но предпочитает промолчать. Это слишком больная тема. Да и ее нельзя убедить. Тома Риддл живет своей моралью.       Напряжение оковами охватывает его тело, пока он пытается учиться рядом с ней.       Выдохнуть получается лишь, когда он покидает ее.

***

      Он устает от перешептываний и косых взглядов. Они преследуют его с того самого вечера в библиотеке. Герман не понимает, в паутину какой сплетни успел угодить.       Озарение приходит, лишь когда Септимус заводит с ним разговор.       – Между тобой и мисс Риддл что-то есть? Ты ухаживаешь за ней? – так вот почему он подсел к нему за завтраком.       Герман сдерживает смех. Как это вообще может кому-то прийти в голову?       – Конечно, нет.       Но Септимус не верит его словам, в голубых глазах мелькает подозрение.       – Девочки говорят, что у вас было свидание в библиотеке. Мисс Риддл ни с кем не ходит на свидания, – в голосе Септимуса звучит обида.        – Мы вместе учились.       – Она ни с кем не учится вместе.       Раньше он представлял, как будет оправдываться за ее убийство. Герман даже в самых страшных фантазиях не мог вообразить, что кто-то увидит в них возможную пару, а он будет убеждать, что это не так.       – Если ты ухаживаешь за ней, то делай это хотя бы правильно. Ты ничего ей не подарил.       Вероятно, он покорит Риддл, если принесет ей проклятые реликвии или чьи-то вырезанные сердца. Отсрочит момент, когда она бросит в него аваду.       – Мы просто учимся вместе. Она мне не нравится.       Теперь смеётся Септимус. Словно не быть очарованным Риддл абсолютно нелепая вещь.       Своим упрямством он особенно сильно напоминает Герману Рона. В другой жизни они могли бы стать друзьями. Тоска окутывает сердце.       – У нас не было свидания. Мы не встречаемся и не будем. Точка.       Он берет свои вещи и уходит. Подальше от нелепого разговора и воспоминаний о том, кого ещё нет.       Септимус зовет его. Герман не реагирует, лишь ускоряет шаг.       Грубый однокурсник.       И невнимательный ухажёр.       Он бросает взгляд на слизеринский стол – Риддл на завтрак не явилась, нет и никого из ее главных воздыхателей.       Слова Септимуса застревают в мыслях. Герман думает о них, пока идет по коридорами Хогвартса.       Вероятно, в эту эпоху другие правила приличия, и он с легкой руки Риддл нарушил их. Традиции ухаживаний.       В первый раз, когда они сидели в библиотеке, там не было никого, кто был бы способен разнести слухи.       Она знала, что так будет, когда приглашала его.       Зачем ей это надо? Странный способ поставить его в неловкое положение. Или это была проверка, которую он провалил, приняв приглашение?       Еще одна головоломка, подкинутая ей.       Но, если все будут думать, что он ухаживает за ней, и она одобряет его, то это можно использовать, чтобы подобраться к крестражу. Герман кривится от отвращения к самому себе.        Мысли прерывает звук чужих шагов, Герман оборачивается, но никого не видит. Коридор пуст. Он напрягается.       Опасность виснет в воздухе.       Герман слишком долго был загнанным зверем. Он хорошо чувствует приближение шторма. Пальцы крепче обхватывают палочку в кармане мантии.       Если на него захотят напасть, он будет готов. Проводит языком по пересохшим губам.       Быть может, Герман по своей природе и не хищник, но добычей точно не будет. Он продолжает свой путь. Похоже его хотят поймать в месте, где будет как можно меньше свидетелей.       Он позволит им это – замок знаком Герману так хорошо, что он выберет самую тихую его часть. Сам приведет врага. Интересно заглянуть в глаза тем, кто что-то замышляет против него. Лучше разобраться с этим сейчас.       Если это будет Риддл, то ещё лучше. Они, наконец, перестанут играть в вежливость. Сбросят маски.       Где-то на повороте он останавливается, услышав окрик.       – Грейнджер!       Он медленно оборачивается. Малфой, Блэк, Лестрейндж и Эйвери. Хорошая компания, чтобы затеять дуэль       Их четверо, он один. Бывали ситуации и хуже.        – Какое странное место вы выбрали для разговора, джентльмены, – он не хочет с ними драться.       Но в этом мире так мало что зависит от его желания.       Абраксас выступает вперед.       – Держись от нее подальше, – почти что шипит он.       И выглядит нелепо. Бледный чистокровный мальчик. Он никогда не участвовал в настоящем сражении.       Так похож на Драко своими манерами и внешностью.       – От кого же, Малфой?       Он не отвечает. Переговоры – не самая сильная сторона Абраксаса.       Герман склоняет голову вбок и рассматривает соперников. Сначала нужно выбить Лестрейнджа, из них он опаснее всех. Потом Эйвери – слишком хитер. Его вообще стоит остерегаться.       Каждое движение Германа отточено годами войны. Стоит им поднять палочки, он тут же принимает боевую стойку. Его тело – инструмент, разум – орудие.       Но он не нападает первым. Выжидает. Всегда важно другим дать шанс одуматься.       – Не понимаю, о ком ты говоришь, Малфой.        – Тома.       Кажется, их несуществующие отношения приносят ему слишком много проблем.       – Мы просто учимся вместе, – но никто не верит в эту банальную правду.       Малфой швыряет в него первое заклинание. Остальные присоединяются к нему.       Герман отбивает, но не насылает ничего в ответ. Он не хочет им вредить, не хочет. Они не знают, каким он может быть, когда сражение сводит его с ума.       Не понимают, что война сделала с его разумом.       Их бессилие полно злости, когда они в очередной раз не могут его задеть.       – Ты – трус, Грейнджер! Ты даже не можешь нормально сражаться.       Эти слова бьются в черепной коробке. Труструструструструструструструструструс       Его доброту раньше всегда пытались опорочить этим. До того, как он впервые пал.       До того, как убил.       Он не успевает выставит щит, и чье-то заклинание задевает ему шею. Кровь течет по коже, Герман ощущает это тошнотворное тепло.       Стискивает зубы.       Пора заканчивать.       Его инстинкты берут верх, и он начинает атаковать всерьез.       Они – хорошие дуэлянты, но всего лишь школьники, тогда как он – солдат. Никто из них не ожидает такого напора, сотканного из ярости. Яркие вспышки заполняют серость коридора.       Жильцы портретов бегут прочь, будто боятся стать случайными жертвами.       Стекла на окне дрожат от силы его магии. Он бросает заклинания так быстро, что его соперники едва успевают отбиваться.       Спустя годы они станут ее верными соратниками и отправятся в мир сеять хаос. Тогда бы он вряд ли выстоял один против них.       Ему везет, что сейчас они всего лишь щенки, а не настоящие пожиратели.       – Хватит!       Чужая магия отскакивает от стен. Словно стекло опускается между Германом и остальными. Вспышки заклятий гаснут.       Бой заканчивается с голосом Риддл.       – Малфой. Блэк. Лестрейндж. Эйвери. Что вы тут устроили?        Невидимое стекло падает, когда она отпускает контроль. Герману кажется, что он слышит, как оно бьется, но осколков нет.       – Минус пятьдесят очков со Слизерина. Вернитесь в гостиную.        Они подчиняется ей, уходят опустив взгляды в пол. На Германа никто не смотрит.       – Болваны, – зло шепчет она, когда они скрываются из вида.       Герман нервно смеется от ее слов и наклоняется собрать свои вещи. В какой-то момент сумка соскользнула с его плеча, и все книги рассыпались по каменному полу.       – А ты их предводитель. Они слушаются тебя. Каково это управлять болванами? – он не контролирует себя.       Желание сделать ей больно прорывается наружу. Этих слов, конечно же, мало для этого, но ему становится легче.       Риддл бросает на него раздраженный взгляд и подходит ближе.       – Тебе не понять никогда этого, Грейнджер. Я родилась в мире, который, к моему сожалению, полностью принадлежит мужчинам. Даже здесь среди магов женщина должна вести хозяйство, рожать детей, быть хорошеньким украшением, прилагающимся к успешному мужу.        Она горько усмехается, и тени падают на ее лицо. Риддл выглядит такой поверженой.       Он не может перестать смотреть на нее. Так и застывает с раскрытой сумкой и книгой в руках.       Ангел или демон? Чистое зло или что-то серое? Он уже и не знает ответа, лишь впитывает в себя ее образ.       Странно видеть крупицы человечности в ее холодной душе.       – Но как надо поступить тем, кто не хочет этого? Я знаю, что красива, мне твердят об этом с самого детства. А еще у меня совсем нет денег, и это делает меня слабой. Каждый богатый извращенец думает, что может купить мое тело.        Ему кажется, что ее боль становится осязаемой. Герман хочет протянуть руку, коснуться плеча. Утешить. Спрятать ее от жестокости мира, потому что такова его природа – защищать тех, кто слабее. На секунду он забывает о том, кто перед ним находится.       Но она поднимает взгляд, и чистая ярость горит в нем, течет подобно лаве. Это отрезвляет.        – У меня есть моя магия, Герман. Она – мои когти и зубы. Только сила способна защитить меня от той судьбы, которую я не хочу. Я никому не позволю владеть собой. Поэтому да, я буду управлять болванами, чтобы однажды не обнаружить себя на правах их собственности.       Она опускается и помогает ему собрать вещи.       – Заклинания, которые ты использовал… я не знаю некоторые из них, – она звучит чуть обижено, словно в мире не должно быть знаний, сокрытых от нее.        Значит, какое-то время она наблюдала за боем и лишь потом решила его остановить. Безумная.       – Это… личные наработки, – он надеется, что она не успела запомнить их.       – Ты сам придумываешь заклинания?       – Их немного, и они все не изучены до конца.       – Научишь меня им?       – Нет.       Он не даст ей в руки еще больше материалов для войны. Странно, что она не спорит.       Он замечает странный голод в ее глазах, когда смотрит на ее лицо. Риддл внимательно разглядывает что-то на его шее.       Не моргает.       Тьма ее глаз ощущается бездонной.       Он не отстраняется, когда Риддл наклоняется к нему. Ее дыхание задевает его кожу.       Мурашки медленно ползут по телу. Собственное сердце будто способно оглушить изнутри       – Ты ранен.       Ее пальцы скользят вдоль его шеи. Почти невесомо. Сколько смертей принесут эти руки, которые сейчас касаются его так нежно?       – Я могу залечить, – жар, который вызывает ее близость, невозможно вынести.       – Не нужно, я сам, – он не хочет, чтобы она лишний раз касалась его.       Она убирает руку. Герман замечает кровь на ее пальце, который она внимательно рассматривает, словно видит перед собой что-то интересное, а потом подносит к губам и быстро облизывает.       Герман не может отвести глаз от ее губ.       Тишина между ними тягучая и полна чего-то, что не имеет никакого отношения к его миссии.       Он мотает головой, сгоняя наваждение.       – Я должен идти.        Странный трепет должен раз и навсегда покинуть его тело. Он убегает от нее так быстро, как только может.

***

      Зелье дает лишь временную передышку, но кошмары возвращаются каждый раз. Герман просыпается рано утром в холодном поту. Он не помнит сон, но холодное чувство ужаса липнет к его коже. Оставляет неясные кровавые образы.       На секунду после пробуждения ему кажется, что он увидит своих друзей в спальне, но осознание обрушивается так быстро.       Здесь нет никого из них. Рядом чужаки, которых он никогда не должен был узнать.       Сам Герман не строит будущее, он становится воспоминанием, заточенным в книге вечности.        Яркие цвета факультетской спальни будто издеваются над его разумом. Он не может уснуть и не хочет находиться в этих стенах. Будто кошмары вернутся, обретут реальную форму, если он останется здесь хотя бы одну лишнюю секунду.       Герман быстро одевается и уходит. Быть может, прогулка очистит его мысли от грязи.       Улица встречает его прохладой и сыростью. Этот день такой серый, одинокий. Скорее всего к вечеру разразится очередной дождь, который Герман не встретит.       Он оплакал своих близких тогда.       Герман идет к Черному озеру. В школьные годы он любил проводить там время с друзьями.       Где-то на полпути останавливается. Хрупкая фигура сидит на берегу. Ветер беспощадно треплет ее темные волосы.       Риддл. Он не произносит ее имя вслух, но она оборачивается. Замечает его. Теперь ему не сделать вид, что он ее не видит.       И этот отдельный момент одиночества он разделит именно с ней.       Он решительным шагом походит к ней, фальшивые слова приветствие уже готовы слететь с языка, но…       – Побудь со мной, – он никогда до этого не видел мольбы в ее взгляде.       Ее голова повернута к нему. Из глаз исчезло что-то, делающее ее той, кого он ненавидел. Она кажется такой обычной и бесконечно одинокой.       Это обезоруживает.       Куда-то исчезла вся ее опрятность. Она сидит в школьной форме на сырой земле и обнимает себя руками.       Ее хрупкая ладонь мягко ложится на землю, показывает, что он может опуститься рядом.       – Останься, – что-то разбивается в его душе.       Он подчиняется. Какое-то время они оба молчат, да Герман и не знает, что ей сказать.       Тома Риддл нарушает тишину первой.       – Сегодня мерзкая погода, да?       Ее слова вызывают ухмылку на его губах.       – И все же ты здесь.       Она пожимает плечами.       – Иногда мне нравится сбегать из замка.       Он сидит рядом с ней, и чувствует себя в безопасности. В душе разливается тепло, которое он давно позабыл.       Он поворачивает голову, очерчивает взглядом профиль Риддл. Впитывает в себя. Карта родинок на ее коже, острота скул – все это врезается в память.       Он хочет умереть в этом моменте, сохраниться в нем вот так на целую вечность, пока сменяются небесные тела, а звезды умирают и рождаются. И пусть она будет с ним, ведь тогда Риддл никогда не станет абсолютным злом.       – Почему? – произносит шепотом, но она слышит.       Тяжелый вздох падает с ее губ.       – Когда я только поступила в Хогвартс, меня не принимали однокурсники из-за моей фамилии. Девочки особенно. Знаешь ли, женщины – создания, куда более жестокие, чем мужчины. Когда было особенно тяжело, я пряталась здесь.       Тома вздрагивает от сильного порыва ветра и прячет руки в карманы мантии. Вероятно, ей холодно, но почему-то она не использует магию, чтобы согреться.       Герман действует против своей воли, достает палочку и накладывает на нее согревающие чары, а потом на себя.       – Спасибо, – она не сводит глаз с Черного озера.        – Ты даже никак не среагировала, вдруг я хотел тебя проклясть?       Ее тихий, приятный смех касается его слуха.       – Ты слишком благороден для этого. Ты не причинишь вреда девушке, – отмахивается она от него.       Его взгляд скользит по воде, но Герман не видит ничего интересного. Не понимает, почему она так заворожена озером.       Сейчас Риддл не имеет ничего общего с тем образом, который внушал ему ужас во время войны. Слабый проблеск надежды мелькает в его душе, пока он смотрит на нее. Герман знает: она – плохой человек, но все же в ней так много граней, что сейчас он не может видеть в ней лишь зло. Временами совсем непонятно, где кончается правда и начинается ложь.        Чем дольше он тянет время, тем сильнее узнает черты, которых в ней и не должно существовать.       Тишина густеет, сотни невысказанных слов гибнут в ней.        Он уже хочет сказать хоть что-то, но Риддл опережает его.       – Ты боишься смерти, Герман?       – Нет, – сухо произносит он.       Герман боялся смерти раньше, но не своей, а потом все, кого он любил, умерли.       Или забыли о нем.       – А я вот очень, – ветер подхватывает ее слова.       Риддл поднимается и бросает на себя очищающее заклинание. Поправляет волосы.       И снова выглядит прежней.       Ее он может ненавидеть.       – Нам пора возвращаться.       Всю дорогу он думает о том, свидетелем какой из ее слабостей стал. Герману кажется, что существует несколько девушек с одинаковыми внешностями и именами, и каждый раз он встречает новую.