Глава 5. Переход черты

Прошло ровно пять дней с того ультиматума. Пять дней Сакура жила, словно на вершине вулкана, готового извергнуться в любой момент. Каждое утро её пробуждал один и тот же навязчивый кошмар: обжигающее дыхание Саске на шее, неумолимая твердость его возбуждения, прижатая сквозь ткань брюк к пояснице, и предательское буйство собственного тела. Память воскрешала внезапный прилив влаги между бёдер, болезненное напряжение сосков под блузкой, бешеное сердцебиение, заглушавшее все доводы рассудка. Перед внутренним взором возникала каждая деталь. Вот его ладони, словно стальные капканы, опустились по обе стороны от неё на стол, заключая в плен. Вот его грудь, горячая и твердая, прижалась к спине. Вот его шепот обжигает ухо: «Объясни подробнее… медленно». Вот она сжала кулаки до побелевших костяшек, чтобы не выдать предательской дрожи в голосе. Вот между ног разливается жар, предательский и неконтролируемый. И вот она уже в коридоре, прислонившись к холодной стене, пытается унять пульсацию в низу живота. Я профессионал. Я учительница. Я не должна реагировать на ученика. На избалованного восемнадцатилетнего наследника, возомнившего, что ему дозволено купить всё, включая меня. Но тело жило собственной жизнью. Оно помнило. И жаждало продолжения. Безуспешные попытки отвлечься: дополнительные занятия с другими учениками, изнурительные тренировки в спортзале, ледяной душ трижды в день. Ничто не приносило облегчения. Ночи становились мукой: сны, в которых его руки скользят по её бёдрам, его губы обжигают шею, его голос дразнит: «А если я сделаю это ещё раз?» Злость на себя. Злость на него. И самая жгучая злость — на неукротимое желание вернуться. Сегодня она вернулась. Черный костюм — тщательно выстроенная защита: блузка с высоким воротом, застегнутая на все пуговицы, строгий пиджак, юбка-карандаш, целомудренно прикрывающая колени. А под этим — комплект черного кружевного белья, тонкого, дерзко-сексуального, с вызывающими подвязками для чулок. Она пыталась убедить себя, что это всего лишь привычка, удобство, но в глубине души знала: это тщательно спланированная подготовка. К чему-то. Волосы собраны в безупречно тугой пучок. Очки в строгой оправе. Никаких намеков на помаду — лишь скромный нюд. Взгляд — холодный, как лед. В 13:55 машина бесшумно скользит к воротам. Сакура выходит. Удары каблуков о гравий звучат резко, уверенно, почти вызывающе. Она пересекает холл, горничная кланяется, молча указывая путь наверх. Дверь библиотеки впервые за все время закрыта. Сакура стучит дважды — коротко, требовательно. Дверь открывается почти мгновенно. В проеме стоит Саске. Белая рубашка, рукава небрежно закатаны до локтей, открывая сильные предплечья, испещренные сетью проступающих вен. Безупречно завязанный черный шелковый галстук. Облегающие брюки, выгодно подчеркивающие изгиб бедер. Волосы слегка растрепаны — нарочито, словно он только что провел по ним рукой. Улыбка спокойная, почти вежливая, но глаза — темные, голодные. — Добрый день, сенсей, — произносит он тихо, его голос вибрирует низким тембром. — Я ждал тебя. Сакура проходит внутрь, игнорируя приветствие. Дверь за ее спиной закрывается с мягким, но окончательным щелчком. Она направляется к столу, ставит сумку на пол, садится — подчеркнуто далеко от него, на расстоянии вытянутой руки. Ноги плотно скрещены, юбка натягивается на бедрах. — Это твой последний шанс, Учиха Саске, — ее голос звучит ледяным тоном, каждое слово падает, словно удар хлыста. — Никаких провокаций. Никаких игр. Никаких прикосновений. Только урок. Если ты сделаешь хоть один неверный шаг — слово, взгляд, движение — я ухожу. Навсегда. Деньги верну твоим родителям сегодня же вечером. С подробным отчетом. Саске впивается в нее взглядом долгие, томительные секунды. Затем медленно кивает — его жест почти исполнен уважения. — Понял. Он садится напротив, открывает тетрадь, берет ручку. Все готово: кофе для нее еще горячий, тетрадь раскрыта на нужной странице, даже салфетки лежат аккуратной стопкой. Сакура шумно выдыхает сквозь нос. Внутри бушует пламя, но снаружи — непоколебимый лед. — Интегралы по частям. Страница двести сорок пять. Решаем первое задание. Вслух. Полное объяснение. Без сокращений. Без намеков. Саске начинает говорить. Его голос ровный, точный, почти академический. Он шаг за шагом решает пример: выбор u и dv, интегрирование, проверка дифференцированием. Все безупречно. Ни единой ошибки. Ни намека на провокацию. Сакура слушает, делая пометки красным маркером. Но она ощущает на себе его взгляд — словно прикосновение. Он смотрит на ее губы, когда она поправляет формулу. На шею, когда она наклоняется над столом. На руки, когда она переворачивает страницы — длинные пальцы, безупречный маникюр, легкая дрожь, которую она тщетно пытается скрыть. Через сорок пять минут он заканчивает пятую задачу. — Все верно? — спрашивает он тихо, с почти нейтральным выражением. Сакура перепроверяет решение. Дважды. Трижды. — Да. Он откидывается на спинку стула — расслабленно, но без наглости. — Тогда продолжим? Хочу понять… насколько глубоко нужно погружаться в тему. Сакура замирает. Слово «глубоко» звучит двусмысленно. Но она не подает виду. — Открывай страницу двести пятьдесят восемь. Он открывает учебник. Они продолжают занятия. Спустя пятнадцать минут Саске вдруг подается вперед — медленно, как бы невзначай. — Сенсей… — произносит он тихо, с притворной задумчивостью. — Здесь формула сложная. Можно взглянуть поближе? У тебя пометки всегда понятнее. Сакура смотрит ему прямо в глаза. В них плещется что-то невинное. Слишком невинное. — Нет. Решай самостоятельно. Он улыбается — медленно, опасно. — Как скажешь. Он возвращается к задаче. Но через пять минут его рука — медленно, почти незаметно — скользит под стол. Пальцы касаются ее колена — легко, словно случайно. Сакура вздрагивает — едва уловимо. Он не останавливается. Ладонь медленно ползет вверх по внутренней стороне бедра — сквозь плотную ткань юбки, теплая, уверенная. Пальцы слегка сжимают кожу, затем скользят выше, к краю чулок, где начинается нежная нагая плоть. Сакура сжимает кулаки на столе с такой силой, что ногти впиваются в ладони. Она чувствует все: жар его ладони сквозь ткань, легкое давление, неуловимое движение, которым он раздвигает ее бедра на жалкий сантиметр — ровно настолько, чтобы она ощутила свою уязвимость. Большой палец медленно вычерчивает круги на внутренней стороне бедра. Между ног вспыхивает влага — мгновенно, неконтролируемо. Соски набухают под блузкой — болезненно, заметно даже сквозь плотную ткань. Дыхание сбивается. Она смотрит ему в глаза. Саске отвечает на ее взгляд — спокойно, с легкой усмешкой, но его зрачки расширены до предела. — Я сделал это ещё раз, — шепчет он тихо. — Что теперь, сенсей? Уходишь? Наступает пауза. Сакура не отталкивает его руку. Вместо этого она медленно поднимается. Саске замирает — его рука по-прежнему покоится на ее бедре. Сакура наклоняется через стол, хватает его галстук — крепко, одним резким движением — и рывком тянет его на себя. Их лица оказываются в опасной близости — всего в пяти сантиметрах друг от друга. Она смотрит в его глаза — зеленые, горящие яростью и желанием. Ее голос звучит низко, хрипло от возбуждения: — Ты хотел наказания? Получишь. Она разжимает пальцы, освобождая галстук, но лишь для того, чтобы обойти стол. Саске смотрит на нее снизу вверх — не поднимаясь с места. Сакура предстает перед ним во всем своем великолепии. — Встань. Он подчиняется — медленно, не отрывая взгляда. — На колени, — произносит она тихо, но твердо. Саске улыбается — медленно, хищно, с легким вызовом в глазах. И опускается на колени — прямо перед ней, у края стола. Его лицо оказывается на уровне ее бедер. Сакура садится на край стола, скрещивает ноги — юбка задирается чуть выше колена, открывая кружевную кайму чулок. Она берет его тетрадь, открывает на следующей задаче. — Сейчас проверим, усвоил ли ты урок по-настоящему, — говорит она тихо, ее голос дрожит от напряжения. — Решаешь задачу. Вслух. Правильно — и я продолжаю. Ошибешься — остановлюсь. Если не выучишь все идеально — не кончишь. Никогда. Саске смотрит на нее снизу вверх — его глаза потемнели, дыхание стало прерывистым. Сакура медленно расстегивает его ремень — звук пряжки эхом разносится по библиотеке. Затем ширинку. Ее пальцы проскальзывают внутрь боксеров — теплые, уверенные. Она обхватывает его — твердый, горячий, пульсирующий в ее ладони. Саске тихо выдыхает — первый звук, вырвавшийся из его груди. — Начинай, — шепчет она, наклоняясь ближе, ее губы почти касаются его уха. — Первое уравнение. Интеграл от x e^x dx. Саске начинает говорить — его голос дрожит, но слова звучат точно. — u = x… dv = e^x dx… du = dx… v = e^x… Сакура медленно движет рукой — вверх-вниз, сжимая у основания, проводя большим пальцем по головке, размазывая каплю предэякулята. Саске запинается на секунду — тихо стонет. Она останавливается — полностью. — Продолжай, — говорит она холодно. — Или я остановлюсь навсегда. Он продолжает — его голос становится ниже, хриплым, прерывистым. — Интеграл… = x e^x — интеграл e^x dx… = x e^x — e^x + C… Сакура ускоряет темп — чуть сильнее сжимает, проводит ногтем по чувствительной уздечке. Саске тихо стонет — настоящий стон, низкий, вибрирующий. — Правильно, — шепчет она ему на ухо, ее дыхание обжигает его кожу. — Следующая. Интеграл от sin x / x dx. Объясни метод. Он начинает — запинаясь, но верно. Она двигает рукой — медленно, потом быстрее, потом снова медленно, мучая его, останавливаясь каждый раз, когда он сбивается. — Если ты не выучишь… — шепчет она, наклоняясь так близко, что ее губы почти касаются его уха, — …ты не кончишь. Никогда. Скажи формулу правильно — и я ускорюсь. Ошибешься — и я уйду, оставив тебя вот так… твердым, но неудовлетворенным. Саске вздрагивает — его бедра напрягаются, руки сжимаются в кулаки на коленях. — Слушай… интеграл от ln x dx… u = ln x, dv = dx… du = 1/x dx, v = x… Он ошибается в знаке. Сакура останавливается — полностью. Саске тихо стонет от досады — почти рычит. — Ошибка, — произносит она холодно. — Начинай заново. С самого начала. Он начинает снова — его голос дрожит сильнее, прерывается. Она продолжает — теперь быстрее, сжимая сильнее, большим пальцем кружит по головке, надавливая на уздечку. Саске запрокидывает голову, тихо стонет — ее имя срывается с его губ: — Сакура… Она сжимает сильнее — ритмично, уверенно. — Молчи, — шепчет она. — Только отвечай, кончишь, когда я разрешу. Он кончил — судорожно, мощно, с хриплым рыком, выгнувшись дугой на коленях, словно под ударом тока. Обжигающее семя брызнуло на ее руку, на дубовый паркет, на строгий твид юбки. Пахло старостью книг и свежим грехом. Сакура медленно освободила его. Бесстрастно взяла со стола салфетку, одним отточенным движением вытерла руку — холодно и методично, словно стирала помарку в сложном уравнении. Поднялась. Поправила юбку, одернула безупречный пиджак, пригладила непокорную прядь у виска. Взглянула на него сверху вниз — он все еще стоял на коленях, грудь тяжело вздымалась, в полуприкрытых глазах плясало удовлетворение, хищный триумф. — Это только прелюдия, — прошептала она, голос все еще дрожал от пережитого. — В следующий раз… будет хуже. Или лучше. Зависит от твоего усердия в постижении уроков. Она развернулась, двинулась к двери. Каблуки выбивали четкий ритм по камню — уверенный, невозмутимый. Щелчок закрывающейся двери разорвал тишину. Сакура вышла в коридор, прошла десяток шагов, прислонилась спиной к холодной стене. Веки сомкнулись. Сердце бешено колотилось в груди, птицей, бьющейся в клетке. Между бедер разгоралась пульсирующая боль — жгучая, влажная, нестерпимая. Она сжала кулаки до побелевших костяшек. «Что я натворила… Это крах. Это помешательство. Это…» Но в самой глубине души, под спудом страха и сомнений, клубилось иное знание. Она хотела продолжения. Жаждала большего. В библиотеке Саске медленно поднялся. Лениво поправил складки на брюках, застегнул верхнюю пуговицу рубашки, ослабил узел галстука — движения расслабленные, исполненные удовлетворения. Провел кончиками пальцев по губам — там, где лишь тенью коснулась ее страсть. Улыбнулся — медленно, хищно, с налетом почти нежной иронии. — Теперь она моя, — прошептал он в пустой, молчаливой комнате. Он смотрел на дверь, за которой исчезла Сакура. — Следующая глава… в моей спальне. В бассейне. На крыше. Без разницы. Игра только началась. По-настоящему.