Глава 1. Июль-август. Тени на солнце

Это лето стало самым тревожным за мои пятнадцать лет. Воздух в нашем ирландском поместье, обычно наполненный покоем и соленым дыханием Атлантики, теперь казался тяжелым, будто перед грозой. Даже ленивый рокот волн о скалы внизу звучал тревожно. Когда я вернулась домой, родители уже знали. Все знали в нашем кругу, что Сами-Знаете-Кто вернулся, хоть официально Министерство магии и «Ежедневный Пророк» это и отрицали. Но многие чистокровные из тех, чьи семьи хранили свои секреты, знали. Слишком многие были замешаны в связях с Ним или знали тех, кто был замешан. Все еще говорили шепотом, за закрытыми дверями, с оглядкой, но где знают пятеро — там знает и тысяча. Даже если некоторые и пытались отрицать очевидное, притворяясь, что верят Фаджу. Это было очевидно по множеству мелких деталей, и отразилось даже на нашей, всегда столь устойчивой и прагматичной, семье. Раньше многие знакомые скептически относились к нашей семье, но вели себя нейтрально — из уважения к нашему состоянию, влиянию и тому самому прагматизму. Теперь же этот прагматизм, наша снисходительность к магловским технологиям вроде автомобиля, тот факт, что я до одиннадцати лет посещала магловскую школу, — все это вызывало уже не скепсис, а отторжение, потому что многие верили в Его победу по возвращении. Кто-то высказывался открыто, как Люциус Малфой, чьи колкие замечания в адрес отца дошли до нас через третьи руки. Кто-то, как семья Ноттов, просто сокращал контакты. Даже родной брат моего папы, отец Дафны и Астории, под благовидным предлогом отказался от традиционного семейного визита в наше летнее поместье. Нет, нас не вычеркнули из всех списков, не объявили бойкот — маски приличия были еще слишком важны. Но пропасть между нами и остальными чистокровными семьями, готовыми сжечь любой мост, ведущий к чему-то «нечистому», стала ощутимой. Многие ждали изменений и понимали, в какую они будут сторону. Между тем мои родители не собирались отрекаться от своих принципов. Они не отрицали свою любовь к концепции чистой крови, просто видели смысл в том, чтобы знать и понимать мир вокруг во всем его многообразии, а не слепо отгораживаться от него. Но даже эта, казалось бы, разумная позиция теперь многим казалась чересчур радикальной, почти предательской. Хоть и не настолько чересчур, как откровенно про-магловское поведение семейства Уизли. Все это родители объяснили мне вскоре после моего возвращения, устроив нечто вроде семейного совета в кабинете отца. А что-то я услышала чуть позже, в обрывках их приглушенных бесед за закрытыми дверями, в многозначительных паузах, когда я входила в комнату. В целом было удивительно, что родители сочли меня достаточно взрослой, чтобы посвятить в такие вещи хотя бы частично. Но отец считал, что будет правильно подготовить дочь к изменениям в мире, которые неминуемо отразятся и на ней, и на ее будущем. «Тени сгущаются, Астрея, — сказал он, его пальцы медленно барабанили по полированной поверхности стола. — Игнорировать их неблагоразумно. Мы не слепые, и ты тоже замечаешь многое». А еще, после нескольких таких дискуссий, отец и мать приняли решение, которое стало для меня неожиданностью. В один из вечеров, за ужином, мать, отложив вилку, мягко произнесла: «Мы думаем, что тебе стоит уехать из страны на несколько недель. Пока здесь… все упорядочивается». Я уставилась на них, не веря своим ушам: «Уехать? Куда?» «В Болгарию, — ответил отец своим ровным, бесстрастным тоном. — К тому самому молодому человеку, Казимиру. Его родители любезно согласились принять тебя. Естественно, все будет под строжайшим контролем, с соблюдением всех приличий». Я озвучивала предложение Казимира в начале лета, но у меня в мыслях не было, что в такой обстановке они решатся отправить меня куда-то, тем более отец изначально был негативно настроен на появление у меня ухажера. Но их план, как они его объяснили, был прост и продуман одновременно: я проведу летний месяц в гостях у Казимира, в безопасности и вдали от нарастающего напряжения в британском магическом сообществе, вернусь ближе к учебе. А тем временем здесь, пока я буду наслаждаться болгарским солнцем, расклад сторон станет более понятным, и они смогут оценить ситуацию без риска для меня. «Это разумная мера предосторожности, — заключила мать, и в ее глазах я прочла необычную для нее тревогу. — И возможность отдохнуть перед тем, что, вероятно, будет… непростым учебным годом». Ощущения были противоречивыми: радость от предстоящей встречи с Казимиром и неприятный осадок от понимания, что причиной всему — возвращение Того, чье имя боялись произносить. Болгарское лето встретило меня оглушительным зноем, густым ароматом трав и ослепительной синевой неба, казавшегося здесь выше и бездоннее, чем где-либо еще. Поместье семьи Казимира, утопающее в зелени на склоне гор, оказалось проще, чем наше ирландское, но в его прохладе и просторных, залитых солнцем комнатах чувствовалась древняя, спокойная сила. Казимир ждал меня на пороге. Он показался мне еще выше и шире в плечах, загоревший, с высветленными солнцем прядями на темных волосах. Его улыбка была прежней — открытой и теплой. Он не говорил об этом прямо, но его объятие, когда мы остались одни, было крепким, словно он боялся, что я вот-вот исчезну. Я чувствовала его прикосновение всей кожей — тепло, силу и тонкую дрожь, которая проскальзывала между нами. «Я рад, что ты здесь», — сказал он просто, и этих слов было достаточно. В них были радость и обещание, что лето будет только нашим. И был месяц, сотканный из света и предчувствия. Мы целыми днями пропадали на море, пока кожа не покрывалась легким загаром, а волосы не пахли солнцем и водой. Мы объездили все окрестные холмы, и Казимир показывал мне свои заветные места — руины древней крепости, с которой открывался вид на долину, затерянную пещеру с холодным подземным озером, маленькую деревушку, где продавали лучшие в мире сладости. Он водил меня по улицам своего детства, и я слушала, впитывая каждое слово, каждый жест, стараясь запечатлеть в памяти не только его голос, но и то, как легкий ветер треплет его волосы, как смеется он, вспоминая какую-то глупость, как его лицо становится серьезным, когда он объясняет мне что-то. Каждый день был подарком, каждое мгновение — драгоценностью, которую я бережно складывала в шкатулку памяти. Мы много практиковали магию. Казимир, узнав от меня о методах Грюма — или того, кто скрывался под маской, — только одобрительно кивнул. «Он был прав. Тебе нужно уметь защищаться. Он все же научил вас чему-то практичному», — сказал он однажды вечером, когда мы вышли в старый сад позади дома. Там он учил меня чарам, которые не проходят до седьмого курса. Его голос звучал у меня над ухом спокойно и настойчиво, и я чувствовала, как растет моя сила, как страх проходит, уступая место уверенности. В эти моменты, когда сосредоточенность переплеталась с тихой близостью, я почти забывала, зачем все это нужно. Почти. Ночи были самыми прекрасными и одновременно самыми горькими. Мы сидели на террасе, смотрели на усыпанное звездами небо и говорили обо всем. Его пальцы были переплетены с моими, я ощущала тепло руки, легкое давление, его внимание, которое делало меня одновременно хрупкой и защищенной. Мы тихо целовались — его губы были сухие, слегка обветренные от солнца и ветра, но удивительно теплые и нежные, каждое прикосновение шептало о внимании и заботе. И в этих мгновениях счастье было полным: знание, что все это скоро прервется, висело над нами, словно темное облако над светлым морем, делая каждую минуту более ценным, более нежным подарком. Пришел день, когда нужно было собирать чемодан. Солнце светило так же ярко, но в воздухе уже пахло осенью и дорогой. Мы стояли там же, где он встретил меня месяц назад. Теперь мы были одни. «Я буду писать, — сказал Казимир, глядя на меня так, будто пытался запечатлеть мое лицо в памяти. — Каждую неделю. Если родители позволят… может, на Рождество…» «Я тоже буду писать, — ответила я, и голос мой прозвучал хрипло. — Обо всем». Он взял мои руки в свои, его большие, теплые ладони были такими знакомыми и такими дорогими. «Это ненадолго, — прошептал он, но в его глазах я прочла ту же неуверенность, что клокотала во мне. — Мы увидимся». Я лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова, боясь, что все во мне разорвется. Он наклонился, и его губы коснулись моих — мягко, нежно, прощаясь. Затем я дотронулась до статуи орла, в которой был порт-ключ в мой привычный мир. Воздух взорвался, вывернулся наизнанку, и через мгновение я уже стояла в знакомой прохладе нашего ирландского кабинета. Запах моря, воска и старых книг ударил в нос после болгарских ароматов. Одна эпоха закончилась, началась другая. Родители встретили меня в кабинете отца. Он сидел в своем кожаном кресле у камина и лишь кивнул мне, когда я вошла, его лицо было задумчивым и усталым. Мать поднялась мне навстречу, обняла чуть крепче и дольше обычного и усадила рядом с собой на диван. «Чай?» — предложила она, но я покачала головой. Мне не хотелось чая. Хотелось знать, что произошло за время моего отсутствия. До отъезда в Хогвартс оставалось всего три дня, и я понимала — спокойствие в душе продержится куда меньше, чем золотистый загар на коже. Мать вздохнула, переплетая пальцы: «Дафна тебе не писала?» «Ни одной совы за все лето», — ответила я. Родители переглянулись. «Дорогая, — мягко начала мать, — тебе нужно быть готовой к тому, что ваша дружба с Дафной… немного изменится». Отец откашлялся. «За это время я всего раз виделся с братом. Он дал понять, что наше… взаимодействие с маглами бросает тень на все семейство Гринграссов». Началось то, чего они так опасались. Волшебный мир делился на лагеря — верящих Дамблдору или нет, готовых поддержать Сами-Знаете-Кого или сражаться с ним. Но всегда находились те, кто застревал посередине. Как мои родители, которые верили в чистоту крови, но презирали методы Волан-де-Морта. Не питали нежности к маглам, но считали важным понимать их «инаковость», а не слепо ненавидеть. Для таких, как Малфои или Нотты, это было практически преступлением. И теперь наша семья, возможно, еще не стала изгоем, но общение с нами было нежелательным. «В школе, возможно, будет так же, — продолжил отец. — Может, и обойдется. Но надо быть готовыми». Готовой быть одинокой? Я привыкла к одиночеству и не боялась его, лишь бы меня не трогали, как Малфой обычно задирал Поттера. На эти опасения родители лишь покачали головами. «Нет, до открытого конфликта дело не дойдет, — уверенно сказала мать. — Пока что мы считаем, что нужно держаться нейтралитета. Возможно, эта тактика подводит нас сейчас, но в долгосрочной перспективе она окажется мудрее». «Благоразумие, Астрея! — отец отхлебнул чаю. — К тому же, у Малфоя появятся новые причины задирать Поттера. Тот применил магию вне школы. Его даже пытались судить в Министерстве». Я широко раскрыла глаза. «Судить?» «Оправдали в середине августа, — пояснила мать. — Мы знаем это от знакомых из Министерства. В новостях об этом не было ни слова». «В новостях сейчас вообще ничего важного не бывает, — тихо добавил отец. — Тишина, как будто ничего и не происходит. И учти, в Министерстве считают, что Дамблдор метит на место Фаджа, потому и распускает эти слухи. Даже была новость, что Международная конфедерация магов сместила его с поста президента, потому что он постарел. Стараются убрать его от власти». Я фыркнула. «Я всегда считала, что директор себе на уме. Но я же видела Седрика… мертвого. Это невозможно придумать. И все знают, что Гарри не мог убить его заклинанием». «Мы понимаем, — мать положила свою руку на мою. — Но каждый верит в то, что хочет верить. При всех интригах Дамблдора, мы убеждены — здесь он врать не станет». Они также считали, что, несмотря ни на что, Дамблдор будет стараться защитить школу, поэтому мне можно ехать туда спокойно. «Тем более, в этом году никаких турниров и прочих мероприятий не планируется», — заключил отец. И вдруг я поняла, что мне все равно. Безразлично, считают ли родители школу безопасной, если там все эти годы творилось невесть что. Безразлично, что будет в Хогвартсе, потому что главное — там не будет Казимира. Я видела его сегодня, всего несколько часов назад. Я прощалась с ним, чувствуя его губы на своих, а теперь он там, под болгарским солнцем, а я здесь, в Ирландии, где пахнет дождем и тревогой. Наши жизни шли каждая своим путем, и эта мысль была невыносимой. Я кивнула родителям в знак согласия, даже выслушала их слова о том, что они разговаривают со мной как с взрослой и доверяют мне. Но их слова почти не отложились в голове. Может быть, раньше я была бы счастлива от такого доверия. Но сейчас мне хотелось лишь одного — уйти к себе в спальню, упасть на кровать и плакать. Я так и сделала, едва разговор иссяк. Но слезы не шли. Я лежала на спине, уставившись в потолок, и чувствовала лишь пустоту внутри. Я провела так всю ночь и уснула, только когда за окном начало светать.