Глава 3. Октябрь. Эхо в пустоте

В начале октября нам разрешили ходить в Хогсмид. Осень стояла ясная и холодная, листья под ногами шуршали сухо и звонко, но привычной радости от этих прогулок я не чувствовала. Я шла в деревню и ловила себя на том, что постоянно оглядываюсь по старой привычке идти не одной. Но Дафна утром ушла вместе с Асторией, не дожидаясь меня. В один из таких дней мы с Полумной грелись в «Трех метлах». В пабе было тепло и тесно. Мы устроились у камина, и я протянула ладони к огню, будто пытаясь согреть не только пальцы, а что-то глубже. Я чувствовала взгляды — скользящие, оценивающие. Некоторые задерживались чуть дольше обычного. В этих взглядах было любопытство и снисходительное удивление: слизеринка Гринграсс сидит с Лавгуд. Я выпрямила спину, не отводя глаз от пламени. Пусть смотрят. Пусть шепчутся. Мне вдруг стало все равно — или я очень хотела в это поверить.И в этот момент я почти чувствовала себя почти свободной. Я казалась себе бунтаркой. Но именно тогда она, отхлебнув сливочного пива, сказала между прочим: «Знаешь, некоторые ребята, которые хотят по-настоящему изучать Защиту, собираются в «Кабаньей голове». Встречу ведет Гарри Поттер. Говорят, он согласился учить всех желающих практическим заклинаниям. В конце концов, только у него из всех учеников есть настоящий опыт». Я замерла, ухватилась за свою кружку, сжимая ее чуть сильнее, чем нужно. Тепло обжигало ладони, но я не сразу это заметила. Слизеринцев там не ждали — это было очевидно. И даже если бы ждали… я ясно представила, как вхожу в полутемный зал, как разговоры обрываются, как на меня смотрят — настороженно, оценивающе. Не своя ни здесь, ни там. Нет, мне хватало и той отстраненности, что ждала в собственной гостиной. Возможно, в глубине души я и хотела поучиться у Поттера — его опыт был неоспорим. Но страх оказаться окончательно отвергнутой и своими, и чужими был сильнее. Я, может быть, малодушна. Или прагматична. Я напоминала себе о нейтралитете родителей, об их тактике выживания, которую и мне следовало бы перенять. И в тот момент, когда Полумна, допив до дна, сказала: «Я, пожалуй, пойду послушаю», а я, потупив взгляд, пробормотала: «Я останусь здесь», — между нами будто упала невидимая стена. Я смотрела, как она уходит, ее светлые волосы мелькнули в дверях, и мне показалось, что я отдаляюсь не только от нее, но и от всего мира. Я смотрела ей вслед, пока дверь не закрылась, и только тогда поняла, что за всё время нашего разговора так и не отпила ни глотка. Я теряла даже ту маленькую связь, что у меня была, единственную подругу, что была со мной почти с самого начала. Я так и не смогла себя пересилить. Обратно в замок я возвращалась одна. Звук шагов казался громче обычного, а собственное отражение в тёмных окнах — чужим. На следующей встрече в туалете я сразу поняла, что что-то изменилось. Полумна витала где-то в своих мыслях больше обычного, а когда я, стараясь звучать небрежно, спросила, как прошла та встреча, она покачала головой, и ее серьги-пробки мягко закачались. «Я не могу говорить об этом, — сказала она без намеков или загадочных улыбок. — Это секрет. Мы все поклялись». Я смирилась с кивком, чувствуя, как в груди загорается маленький, жгучий уголек обиды. «То, что мы здесь тренируемся, — тоже секрет», — тут же сказала я, скорее чтобы напомнить ей о нашей связи, чем из реальной осторожности. «Конечно, — ответила Полумна своим спокойным тоном. — Так всегда и было». Ее слова немного успокоили меня, но раздражение никуда не делось. Теперь между нами висела необсуждаемая тайна, целый пласт ее жизни, в котором мне не было места. Мне казалось, что у нее теперь появилась другая, более важная и интересная жизнь, а наша дружба в туалете отошла на второй план. Я с головой ушла в рутину — учеба, библиотека. Я замечала, что всё чаще выбираю места у стены, на краю, в проходе — там, откуда проще уйти и где не нужно ждать, что рядом кто-то сядет. Во время редких тренировок в нашем кафельном убежище я с сожалением думала о том, как мало нас на самом деле учат в этом году, и какой огромной потерей стала замена практических занятий на переписывание теории из скучного учебника Слинкхарда. Иногда сил не было даже на простейшие заклинания. В такие дни мы с Полумной просто болтали или играли с Миртл в шахматы. Но даже это стало терять свою прелесть — играть против Элизабет, превратившейся в виртуоза, было скучно и ей, и мне. Мы обе знали результат еще до начала партии. В один из таких дней, когда я в очередной раз проиграла и выскользнула из туалета, я буквально столкнулась нос к носу с профессором МакГонагалл. Ее взгляд заострился. «Мисс Гринграсс, что вы там делаете? — спросила она, строго глядя на меня поверх очков. — Вы ведь знаете, что этот туалет не работает?» Я, застигнутая врасплох, выдавила правду: «Я играю в шахматы с Миртл, профессор». По ее лицу промелькнуло неподдельное изумление. Кажется, она никогда даже не рассматривала такую возможность. Не говоря ни слова, она прошла мимо меня в туалет и замерла на пороге, глядя на парящую над доской Плаксу Миртл и расставленные фигуры. Увидев ее удивление, я, охваченная внезапной паникой, выпалила: «Только, пожалуйста, не убирайте шахматы. Не запрещайте. Она очень хорошо играет. Это… это для нее важно». Профессор МакГонагалл на мгновение задумалась, чуть поджав губы. Затем она обратилась к призраку: «Мисс Уоррен, не могли бы вы зайти ко мне сегодня вечером, после уроков?» Этот визит закончился совершенно неожиданно. С тех пор по четвергам, после всех уроков, Элизабет приходила в кабинет профессора МакГонагалл, чтобы сыграть партию-другую в волшебные шахматы. Насколько мне известно, эти встречи длятся до сих пор. Миртл нашла себе достойного соперника на годы вперед. А у меня появился еще один навык — отпускать тех, кто больше во мне не нуждался. Хэллоуинский ужин в Хогвартсе, как всегда, был великолепен. Тысячи летучих мышей кружили под заколдованным потолком, а гирлянды из светящихся тыкв отбрасывали на стены причудливые тени. Несмотря на царящее вокруг веселье, я чувствовала себя отстраненно. Рядом разговаривали, смеялись, переговаривались через меня — будто я была частью мебели. Я механически ела тыквенный пирог, думая о том, что напишу в очередном письме Казимиру. Как описать эту тягостную атмосферу, это ощущение надвигающейся бури? Закончив ужин, я направилась к себе, надеясь укрыться в спальне и взяться за перо. Однако, едва я переступила порог гостиной, мои планы рухнули. Возле камина, окруженные своей привычной свитой, сидели Драко, Нотт, Забини, Крэбб и Гойл. Их разговор, громкий и самоуверенный, резал слух. «…просто не понимаю, как можно допускать их в наше общество, — с холодной, расчетливой убежденностью говорил Нотт. — Магическая сила разбавляется, наследие предков обесценивается. Это не предрассудок, это простая логика». «Совершенно верно, — фыркнул Забини, разглядывая свои ухоженные ногти. — Я, например, не настолько потерял достоинство, чтобы даже смотреть в сторону этих… девушек». Драко, развалившись в кресле, язвительно ухмылялся. «Отец говорит, что скоро Министерство наведет порядок. Очень скоро». Я попыталась проскользнуть к девичьим спальням незамеченной, но Драко, словно коршун, уловил мое движение. Его взгляд скользнул по мне, и на губах заиграла знакомая ядовитая улыбка. «А вот и наша любительница магловских диковинок, — громко произнес он, обращаясь к своей компании, но глядя на меня. — Кажется, ваша часть семьи Гринграссов явно питает к ним нездоровую слабость». Что-то внутри меня оборвалось. Вся накопившаяся за недели злость, обида и усталость от этой лицемерной атмосферы вырвалась наружу. Я резко развернулась к ним. «Не твое дело, Малфой, кого моя семья уважает, а кого — нет, — ответила я с таким холодом, что он на мгновение замер. — И да, моя семья умеет думать. Попробуй и ты как-нибудь». Слова прозвучали тише, чем я ожидала, но именно поэтому в комнате стало неуютно, а затем Крэбб, глупо ухмыляясь, выдавил: «Признайся, Гринграсс, ты бы стала встречаться с маглом?» Я посмотрела на него с таким презрением, что его ухмылка сползла с лица. «Что бы я ни ответила, это прозвучало бы как оправдание, — холодно отрезала я. — А я не собираюсь оправдываться перед такими тупицами, как ты». В этот момент из коридора, ведущего в спальни, появилась Астория. Она молча подошла ко мне, твердо взяла за руку и, повернувшись к Драко, сказала четко и громко, так, что слышали все в округе: «Держи своих псов на привязи, Малфой! И не забывай, чью семью ты пытаешься задеть!» В ее позе и взгляде вновь проступила тень нашей прабабушки Каллиопы, которая, по рассказам, никогда не отступала перед лицом большинства. Сходство было поразительным — та же уверенность, то же упрямство. Драко, явно не ожидавший такого, покраснел и отвел взгляд. И тут Нотт, до этого молча наблюдавший, резко цыкнул на Крэбба, который уже начал что-то невнятно бубнить: «Заткнись». Я удивленно посмотрела на Тео. Было ли это раздражением от глупости Крэбба или мне послышалась в его тоне капля стыда — не за идеи, которыми он только что делился, а за эти попытки меня достать? Или это память о нашем прошлом общении? Что это было? Еще одно непонятное мне поведение. Все слишком быстро менялось. Все, кого я знала, стали другими. Я перестала их понимать. Астория, не отпуская моей руки, потянула меня за собой в спальню. Дверь захлопнулась за нами, оставив снаружи тишину. Я стояла, дрожа, и смотрела на кузину. «Спасибо», — прошептала я. Она покачала головой и обняла меня: «Мы — семья. А они просто злые и глупые». Астория занялась своими делами, а моя злость никуда не ушла, лишь изменила направление. Этот вечный семейный нейтралитет. Сидеть, стараться никого не задеть, а в итоге — пинки со всех сторон. «Благоразумие превыше всего» — говорил отец. А на деле получилось, что мы удобная мишень для всех, кто решил, что его мнение — единственно верное. Надоело. Адреналин спал, оставив после себя лишь опустошенность. Я сегодня почти выиграла эту маленькую битву, они замолчали и я даже получила поддержку семьи. Почему же мне было так невыносимо одиноко? Я вспоминала наши сборища, мои дни рождения, где были те же, кто сегодня ополчился на меня, и хотелось плакать. Я выскользнула из комнаты, из гостиной, оставив за спиной гул голосов. Мне нужно было просто подышать, оказаться в пространстве, где на меня не смотрят с осуждением или холодной вежливостью. Я свернула за угол и почти наткнулась на него. Кровавый Барон парил в воздухе, его прозрачная форма мерцала в свете факелов. Его цепь тихо позванивала, а пустые глаза были устремлены в стену, будто он видел сквозь нее что-то, недоступное живым. «Благоразумие, — раздался его скрипучий, лишенный интонаций голос. — Иногда оно пахнет страхом». Я замерла. Он редко заговаривал первым, и почти никогда — со студентами, но я помнила наши редкие беседы за прошлые годы, они, как ни странно, помогали мне. «Благоразумие помогает выжить, говорят мои родители», — ответила я, не ожидая, что он продолжит. Барон медленно повернул ко мне голову. Капли серебряной крови на его призрачном одеянии казались особенно яркими. «Пережить — не значит выжить. Змея, что лишь прячется в норе, забывает, как кусаться. И становится легкой добычей». Его слова отозвались во мне тревожным эхом. Это было слишком похоже на мои собственные мысли о семейном нейтралитете. «А что ей делать?» — спросила я, чувствуя, что говорю не только о змее. «Помнить о своем яде», — проскрипел он и начал медленно уплывать, растворяясь в полумраке коридора. У меня что, он был? Вежливость, умение молчать — это был не яд. А что внутри? Страх. Одиночество. Может быть, Барон был по-своему прав. Но я не понимала его мысль до конца и не знала, что мне делать. На следующий день мы с Дафной как раз подходили к классу зельеварения, когда в коридоре разразился скандал. Драко, размахивая каким-то официальным пергаментом, стоял перед дверью и громко говорил так, будто объявлял указ всему Хогвартсу. «Да, Амбридж сразу дала разрешение слизеринской команде по квиддичу — мы продолжаем играть! Все прошло как по маслу — она отлично знает отца… А вот позволят ли Гриффиндору играть — это мы еще посмотрим…» Я закатила глаза. Его вечное хвастовство связями отца уже набило оскомину. Но тут тон его голоса изменился, стал злобнее, ядовитее. «Отец говорит, там давным-давно ищут повода уволить Артура Уизли… А что касается Поттера, отец говорит, это только вопрос времени — Министерство твердо решило сдать его в больницу святого Мунго — там есть специальное отделение для тех, кто спятил на магии». Низость, но привычная. Оскорбления в адрес Поттера были для Драко чем-то вроде навязчивой идеи, и я давно перестала на них реагировать. Он скорчил уродливую гримасу, вытянув губы трубочкой и закатив глаза. Крэбб и Гойл, как верные псы, заржали. Пэнси визжала от восторга. И тут я увидела Невилла. Он стоял недалеко, и все его тело вдруг напряглось, как струна. Его обычно доброе, немного растерянное лицо исказила такая ярость, что у меня перехватило дыхание. Я знала. Я знала, почему эти слова — «больница Святого Мунго» — стали для него красной тряпкой. Мне вспомнилась та встреча в больничном крыле, его тихий, твердый голос: «Всегда». Его родители, сломанные, но живые, запертые в стенах лечебницы навсегда. И этот идиот Драко, знал ли он о судьбе родителей Невилла? Я непроизвольно отшатнулась, прикрыв рот ладонью. «В чем дело?» — тихо спросила Дафна, нахмурившись. Но ответить я не успела. Невилл молча ринулся на Малфоя. Я застыла, не в силах пошевелиться. Драко остолбенел, его надменная маска на мгновение сползла, Крэбб и Гойл неуклюже встали в защитную позу. Гарри и Рон набросились на Невилла, схватив сзади. Они оттаскивали его, а он молча, отчаянно рвался вперед, махая сжатыми кулаками, его горло перехватывала рука Гарри, но отдельные, хриплые слова все же вырывались наружу. «Не… смешно… не сметь… Мунго… покажу… ему». Я видела, как багровеет его лицо, видела слезы бессильной ярости на его глазах. И видела довольную ухмылку Драко, который, оправившись от шока, уже снова наслаждался произведенным эффектом. Дверь класса с грохотом распахнулась, на пороге возник Снейп. Его темные глаза медленно обвели коридор, задерживаясь на Гарри и Роне, сдерживавших Невилла. «Поттер, Уизли, Долгопупс — драка? Десять очков штрафа Гриффиндору. Отпустите Долгопупса, Поттер, или останетесь после уроков. Все в класс». Только тогда я смогла пошевелиться. Я прошмыгнула в класс, стараясь не смотреть ни на кого, и уткнулась в свой котел. Я слышала, как Гарри, тяжело дыша, говорил что-то Невиллу, но я уже не различала слов. В этот момент я ненавидела Драко. И я хотела показать свое сочувствие Невиллу, но не знала как. Между нами была пропасть из факультетских предрассудков, но в этот миг я чувствовала, что мы стоим по одну сторону баррикады. «Прошу заметить, у нас сегодня гость», — с обычной презрительной интонацией обратился к нам Снейп. Он показал на темный угол, и я только тогда заметила Амбридж. Она сидела на низкой табуретке, и ее розовый свитер кричаще выделялся в сумраке каменных стен. На коленях она держала блокнот, и ее короткое перо уже было готово к работе. «Сегодня мы продолжим работу над Укрепляющим раствором. Ваши смеси вы найдете в том состоянии, в каком оставили их на прошлом уроке. Если они были составлены правильно, то за выходные дни созрели. Инструкции, — он взмахнул палочкой, и рецепт появился, — на доске. Выполняйте». Первые полчаса Амбридж только и делала, что писала. Я стояла довольно далеко от Невилла, но все равно пыталась поймать его взгляд, чтобы хоть как-то, молча, выразить поддержку. Но он не поднимал головы от своего котла, его плечи были напряженно подняты. В конце концов, я сдалась и погрузилась в работу. Мой раствор приобрел нужный маслянистый блеск и издавал слабый аромат свежескошенных трав — хороший знак. Именно в этот момент Амбридж поднялась и направилась между рядами столов к Снейпу, склонившемуся над котлом Дина Томаса. « Что ж, для своего уровня класс, кажется, неплохо подготовлен, — пропищала она своим сладким голоском. — Хотя не уверена, что ему стоит работать над таким зельем, как Укрепляющий раствор. Думаю, Министерство предпочло бы исключить его из курса». Снейп медленно выпрямился, словно тень, отделяющаяся от стены. Он повернул к ней голову, и его лицо было маской полного бесстрастия. «Как долго вы преподаете в Хогвартсе?» — спросила она, занеся перо над блокнотом. «Четырнадцать лет». Амбридж, не отрывая пера от блокнота, поинтересовалась, правда ли, что изначально Снейп претендовал на пост преподавателя Защиты от Темных искусств. Тот тихо подтвердил. Не меняя сладковатого тона, она уточнила, что тогда ему это не удалось, на что Снейп лишь едва заметно скривил губы, сухо бросив: «Как видите». Тогда Амбридж невинно поинтересовалась, не известно ли ему, почему Дамблдор столь упорно отказывал ему. Снейп, сквозь зубы, парировал, что ей лучше обратиться с этим вопросом к самому директору. «Непременно», — с улыбкой пообещала она, а затем, на последовавшее язвительное замечание Снейпа о том, имеет ли это отношение к делу, заявила, что вопрос имеет прямое отношение, поскольку Министерство желает досконально изучить послужной список всех преподавателей. Она, наконец, отстала от него и отошла к Пэнси Паркинсон, начав расспрашивать ее о занятиях. В этот момент у Гарри зелье противно свертывалось, издавая тошнотворный запах жженой резины. Я же с облегчением посмотрела на свой почти идеальный раствор и на ощупь проверила его консистенцию. Я была довольна и работой, и тем, что смогла сохранить самообладание после утренней сцены. В глубине души каждый день я остро ощущала потерю. Мне так не хватало наших вечерних собраний интеллектуального кружка, где мы могли бы сесть в нашем углу у камина и разобрать все по косточкам. Обсудить, как ловко Амбридж пыталась загнать Снейпа в угол, как он парировал ее уколы, и что все это могло значить в большой министерской игре. Теперь эта дверь для меня была закрыта. И я молча брела на занятия по нумерологии, чтобы потом пойти в библиотеку, а после вернуться в свою комнату. Как и в любой другой день. И только встречи с Лиз и Полумной были небольшим спасением. На несколько дней зарядил сплошной дождь. Он не просто шел, а обрушивался на замок стенами воды, хлесткие порывы ветра били в витражные стекла, словно пытаясь ворваться внутрь. Даже занятия по Уходу за магическими существами, к всеобщему облегчению, перенесли в один из пустых залов. После уроков я, как обычно, укрылась в нашем кафельном убежище. Холодный свет отражался от стен, делая пространство резким и безжалостным. Я раз за разом повторяла движения для нового защитного заклинания — медленно, точно, как учила книга, которую советовал Люпин. Палочка будто сопротивлялась. Заклинание срывалось, ничего не получалось. Полумна, сидя на краю раковины, оживленно беседовала с Миртл о каких-то крылатых змеях с радужной чешуей, о которых ее отец писал в последнем номере «Придиры». Ее голос звучал безмятежно, и от этого мое собственное раздражение казалось еще более острым и неуместным. Я опустила палочку не сразу. Сначала просто позволила руке повиснуть. «Вы там уже начали заниматься?» — наконец не выдержала я, опуская палочку. «Нет, — покачала головой Полумна. — Но скоро начнем. Встречи будут нечастыми, так что мы сможем видеться, как обычно». Она помолчала, а потом добавила, и в ее голосе впервые зазвучала легкая, почти неуловимая нота изумления: «Со мной впервые столько людей общались. Почти как друзья. Это… здорово!» Я заставила себя повернуться и улыбнуться. Улыбка получилась правильной — такой, какую показывают, когда действительно рады за другого. Только внутри что-то тихо осело, как пыль после обвала. У меня все было с точностью до наоборот. Впервые в жизни со мной столько людей — те, с кем я выросла, с кем делила стол и гостиную, — избегали общения. И в этом ничего хорошего не было. Я снова подняла палочку, но уже знала: сегодня ничего не выйдет. Наши с Полумной пути, такие тесно переплетенные в этом туалете, тоже начинали расходиться. Полумна говорила, Миртл подхихикивала, кафель отражал их голоса. А я стояла чуть в стороне. Меня ждало лишь пустое пространство, где эхо от моих шагов будет звучать все громче.