Глава 5. Зима. По тонкому льду

В декабре на улице выпало столько снега, что мы вязли в сугробах. Но вместе со снегом наступило странное, зыбкое затишье. В мире не происходило ничего — «Пророк» трубил о новых указах Амбридж и ценах на метлы, но о Блэке, о нападениях, о чем-то важном — ни слова. В школе, после тотальной инспекции, под ударом остались лишь Хагрид и Трелони. Учебная рутина поглотила всех: груз домашних заданий перед С.О.В. нарастал, и в этом изматывающем однообразии было что-то почти утешительное — оно не оставляло сил думать о чем-то другом. Ночами замок остывал быстрее, чем днем. Камень тянул из тела тепло, даже когда я укрывалась одеялом с головой. Я просыпалась без причины — просто потому, что было холодно, и долго лежала, не решаясь пошевелиться, прислушиваясь к дыханию соседок. Оно было ровным, спокойным. Мое — сбивалось. Я постепенно привыкла к своему новому положению в слизеринском обществе — не изгой, но и не своя. Меня держали на вежливой дистанции, и со временем я научилась держать ее сама: не задерживаться, не ждать продолжения разговора, не задавать лишних вопросов. Моим якорем оставались Элизабет, чьи шахматные амбиции теперь простирались до кабинета МакГонагалл, и редкие, но теплые встречи с Полумной. И письма. Письма от Казимира. Сначала я просто замечала, что ответ приходит не сразу. Потом — что жду письма дольше, чем раньше. Последнее лежало в сундуке, аккуратно сложенное, слишком короткое и слишком вежливое, будто написанное незнакомцем. «Здесь становится неспокойно, — сообщал он. — Отец настаивает, чтобы я дистанцировался от британских дел». Мне не нужно было ничего объяснять. Наш роман стал еще одной незаметной для всех потерей в этой войне. Я доставала старые письма, перечитывала знакомые строки, пытаясь держаться за это теплое прошлое, как за перила на скользкой лестнице. Но с каждым разом слова грели все слабее. И в какой-то момент у меня больше не было сил оставаться с прошлым наедине. К Рождеству я убрала их и больше не доставала. Я не плакала. Слезы требовали бы сил, а их не было. Был только холод, осторожность в каждом движении и изматывающее чувство — словно я иду по тонкому льду и больше не слышу шагов рядом. С приближением каникул будущее виделось туманным и безрадостным. Оставаться в Хогвартсе не имело смысла — он вымер бы без студентов. Но и дом не сулил привычного рождественского уюта. Дафна и Астория уже собрали вещи, обсуждая семейную поездку — нас, конечно, не пригласили. И я знала, Рождество дома пройдет без гостей, лишь мы с родителями, запертые в нашем поместье. Все, что когда-то радовало, осталось в прошлом. Единственной мыслью, слабым утешением, было то, что ничего плохого не случилось. И я ловила себя на том, что начинаю радоваться уже тому, что жизнь просто не становится хуже. Сидя на холодном кафельном полу в нашем туалете, я разламывала плитку шоколада и делилась с Миртл: «Разве это нормально — когда впереди нет ничего хорошего? Когда понимаешь, что вот это — и есть твоя жизнь, и дальше будет только так?» Элизабет, раскачиваясь в воздухе, вздохнула: «Я ничего не могу посоветовать. Я просто… есть. Знаешь, что меня радует? Мелочи. Иногда поплавать в озере и не чувствовать холода. Подсмотреть за старостами в их ванной. Выиграть партию. Но это же ненадолго. Постоянно радоваться невозможно, так не бывает». Я была готова довольствоваться редкими проблесками. Но страх был в том, что и этих проблесков для меня больше не оставалось. Невилла я изредка встречала на Зельеварении и Уходе за магическими существами, но возможности хоть как-то поддержать его так и не представилось. Он не забыл и не простил — это читалось в его взгляде, скользящем по Драко, в его молчаливой ярости. Малфой же, разумеется, тот эпизод выбросил из головы, как и попытку задеть меня. Он всегда был таким: много говорил, метил в больное, но никогда не запоминал собственных слов. Попал — значит, шутка удалась. Проблема была в том, что границ для его остроумия не существовало. Вот и теперь, когда все узнали, что Артура Уизли отправили в больницу Св. Мунго, Драко не скупился на шутки. К счастью, все Уизли и Поттер покинули замок, а Гермиона просто игнорировала его, так что вскоре его юмор иссяк сам собой. Последние дни учебы были отмечены нарастающей тревогой. Дамблдор стал чаще появляться в коридорах, Амбридж ходила злее обычного — поговаривали, она была в ярости, что Уизли и Поттера отпустили досрочно по «семейным обстоятельствам». Возможно, ее просто бесило, что вопрос решили в обход ее власти. Но, так или иначе, перед отъездом она с особым рвением выискивала малейшие нарушения. «Может, ей просто приятно портить всем праздник!» — фыркнула Астория, укладывая чемодан. После того вечернего разговора с Драко она возвращалась в гостиную строго до отбоя, но ее возмущение происходящим лишь нарастало. «Хогвартс-Экспресс» уносил нас через заснеженные поля. Отец ждал на перроне, но, к моему удивлению, без машины. «Продал, — коротко пояснил он. — Сейчас она неуместна». Мы отправились в Годрикову Впадину по другому маршруту. Поместье утопало в сугробах, и на мгновение мне стало жаль, что все кончено с Казимиром и я не могу пригласить его сюда. Но я приказала себе выбросить эти мысли из головы. Будущего нет, прошлое далеко, остается лишь серое, безрадостное настоящее. Я бесцельно бродила по дому, не зная, чем заняться. Из гостиной донесся голос отца: «Все это потому, что рано она с мальчиками связалась! В четырнадцать лет надо об учебе думать!» Я подошла к дверям и заглянула в комнату. Мать улыбнулась и кивнула мне. «Но мы же тоже начали встречаться, когда тебе было пятнадцать, а мне четырнадцать, помнишь?» — мягко сказала она отцу. Тот неожиданно смутился. «Это… это другое!» Сложно было сдержать улыбку, я вошла в комнату и села на диван. «Нет, — продолжала мать, ее голос был теплым, каким я не слышала его давно. — Я-то тебя выделила с самого Распределения и села рядом. Такой красивый второкурсник в зеленом галстуке! Но понадобилось несколько лет, чтобы ты меня тоже заметил». Отец что-то пробормотал, явно не готовый к таким откровениям, неловко поднялся и спросил, не хочет ли кто чаю. Я сидела и ловила себя на том, что улыбаюсь во весь рот — впервые за все время дома. Возникло странное ощущение, будто родители приоткрыли дверь в свое теплое прошлое, в которое меня раньше не пускали. Они никогда не говорили при мне о своих чувствах, а сейчас словно протянули руку, доверяя то, о чем всегда молчали. На Рождество я отправила подарки Дафне и Астории, опасаясь, что они проигнорируют их. Но, к удивлению, совы принесли ответные дары — небольшие, но теплые. Связи не были разорваны окончательно. Пусть даже это была лишь видимость дружбы, но она все же сохранялась. Родители очень старались. Казалось, они вложили в подготовку к празднику все свое умение, всю надежду, что огни и музыка смогут растопить лед, сковавший нашу семью с этого лета. За несколько дней до Сочельника я проснулась от странного шума на первом этаже — негромкого ворчания, перемежающегося щелканьем пальцев. Спустившись в гостиную, я застала картину, от которой у меня на мгновение перехватило дыхание. Наш домовик Тоби, маленькое и вечно недовольное существо в аккуратной наволочке с гербом семьи, парил под потолком на лестнице-стремянке. Он развешивал по карнизам живые гирлянды из падуба и омелы, чьи ягоды мягко светились в полумраке комнаты, отбрасывая на стены и потолок причудливые ажурные тени. В камине уже потрескивали толстые восковые свечи, источающие аромат корицы и гвоздики, а в углу стояла огромная, до самого потолка, елка, которую отец, судя по всему, принес из нашего собственного парка. Она еще не была украшена и пахла хвоей и морозом — чистым, неиспорченным запахом зимы, так отличавшимся от сырой прохлады Хогвартса. Тоби, заметив меня, фыркнул и отвернулся, изображая, что не видит. Он иногда дулся на меня за то, что я в десять лет назвала его «маленьким и смешным», но работал с таким усердием, что его длинные пальцы лишь мелькали в воздухе, завязывая ленты и поправляя ветки. Мать сидела в кресле, наблюдая за ним с легкой улыбкой, а в ее руках поблескивала серебряная нить, которую она медленно превращала в изящного, мерцающего феникса — будущее украшение для елки. «Поможешь?» — спросила она, встретив мой взгляд. Я кивнула, не в силах вымолвить слова. В горле стоял ком. Я подошла к ящику с игрушками — старыми и такими любимыми. Вот хрупкий стеклянный снитч, который когда-то парил вокруг елки, а теперь молча лежал на бархате. Вот шары, расписанные вручную прабабушкой, каждый со своим крошечным волшебным пейзажем внутри. Мы с матерью молча принялись за работу и не останавливались, пока елка не засияла всеми красками. Вечером в Сочельник мы собрались в столовой. Стол ломился от яств, и я с удивлением узнала в каждом из блюд свои любимые: запеченный палтус под лимонным соусом, крошечные пирожки с дичью, клюквенный кисель и теплый имбирный хлеб. Даже воздух был сладким — пахло корицей, жареным миндалем и счастьем. Мы ели, не торопясь, разговаривая о пустяках — о книгах, о погоде, о том, как Тоби на днях чуть не подрался с садовым гномом. Отец, обычно сдержанный, улыбался, его рука лежала на руке матери. Казалось, тяжелые портьеры на окнах надежно скрывали нас не только от зимней стужи, но и от всего внешнего мира с его тревогами и опасностями. Потом мать села за старое пианино, и мы пели рождественские гимны. Сначала я лишь тихо подпевала, но с каждым куплетом голос креп, становясь увереннее. Отец, никогда не отличавшийся вокальными данными, гудел свою партию басом, и это было так нелепо и трогательно, что я не смогла сдержать смеха. И вот, смеясь над фальшивой нотой отца, глядя на сияющую мать и на уютную, залитую огнями комнату, я вдруг поймала себя на чувстве, которого не испытывала уже много месяцев — в ту минуту я была счастлива. Перед глазами вдруг возник образ из раннего детства: я, совсем крошка, на руках у отца, а он показывает мне игрушечную метлу, подаренную на день рождения. «Смотри, Астрея, — говорил он, и его голос звучал так же тепло, как сейчас, — она как настоящая. Только по комнате, ладно?». Я помнила, как визжала от восторга, носясь по гостиной, а они с матерью следили, боясь, что я упаду. Весь дом, каждый его уголок, казалось, был пропитан этой памятью, этим теплым, оберегающим светом. Даже тени, пляшущие на стенах, были добрыми. Прошли годы, и многое изменилось. Но тот вечер, тот тихий, душевный праздник, украденный у надвигающейся бури, я до сих пор вспоминаю как один из самых ясных и теплых моментов, подаренных мне родителями. Это был островок, где мы были просто семьей, где не было ни Темных Лордов, ни Министерства, ни предательства, а только мы трое и огни на елке. Только позже, когда у меня появились свои дети, я поняла, что это Рождество было самым большим подарком родителей мне, куда больше, чем все, что они дарили ранее. Рождественские каникулы пролетели как один теплый, заснеженный сон. Дни были наполнены долгими прогулками по хрустящему под ногами снегу нашего парка, когда морозный воздух обжигал легкие и румянил щеки. Вечера я проводила у камина с книгой, под мерный перезвон маминой вязальной спицы и скрип пера отца, склонившегося над министерскими сводками. Это было похоже на временное перемирие, хрупкое, как узор на стекле. Возвращаться в Хогвартс мне совершенно не хотелось. Впрочем, первые дни января в школе встретили меня обманчивым спокойствием. Казалось, ничего не изменилось: те же бесконечные коридоры, тот же запах старого камня, те же шепотки за спиной. Занятия возобновились, и я с почти маниакальным усердием погрузилась в учебу, как в единственную твердыню в этом море неопределенности. С.О.В. приближались, и это хоть как-то отвлекало. Единственным новшеством, показавшимся мне странным, стало то, что Снейп взялся за дополнительные занятия по Зельеварению с Поттером. Я видела их пару раз в подземелье после уроков — профессор, холодный и непроницаемый, и Поттер — сплошной комок ненависти. То, что Поттеру вообще понадобились занятия, не удивляло — в последнее время его зелья получались в лучшем случае сносными, что я списывала на его вечную невнимательность и взвинченность. Но вот почему Снейп, чья неприязнь к Поттеру была всем известна, вдруг согласился его подтягивать? Почему не Невилл, чьи зелья были настоящим бедствием и кто рисковал не вытянуть на удовлетворительную оценку? Впрочем, мысленно я вздохнула: вот бы вся жизнь состояла из таких мелких, почти бытовых загадок. К сожалению, долго так быть не могло. Я по-прежнему каждое утро получала «Пророк», и не только я. Я заметила, как все больше студентов теперь с опаской разворачивали утренний выпуск. Они искали правду, хотели быть в курсе. Инстинкт подсказывал им, что официальное спокойствие — та же ложь. И вот в одно холодное январское утро сова тяжело рухнула на стол, сбросив мне на колени сверток. С первой полосы «Пророка», под кричащим заголовком «МАССОВЫЙ ПОБЕГ ИЗ АЗКАБАНА», на меня смотрели десять пар глаз. Девять волшебников и одна ведьма. Долохов, Руквуд, Лестрейнджи, Джагсон, Трэверс… Я знала эти имена. Пожиратели Смерти. Самые опасные, самые преданные приспешники Сами-Знаете-Кого. И все они — на свободе. Текст расплывался перед глазами. «…сбежали из Азкабана, откуда сбежать невозможно… Министерство обвиняет Сириуса Блэка… Куда смотрели дементоры?» Последний вопрос повис в моем сознании. Подчиняются ли они сейчас Министерству вообще? Что если нет? От этой мысли мне стало плохо. Газета выскользнула из пальцев и с шуршанием упала на каменный пол. Руки задрожали. Я с силой вдохнула и медленно подняла взгляд, окидывая зал. Кто-то на другом конце зала уже вскрикнул, кто-то ахал, тыкая пальцем в полосы соседей. Но большинство еще смеялись, беззаботно болтали, были погружены в свои дела. Этот разрыв, эта секунда между «до» и «после», была невыносимой. Мой взгляд, скользя по столам, наткнулся на Тео Нотта. Он тоже сидел, застыв, с только что полученным «Пророком» в руках. Он уже прочел. Наши взгляды встретились через шумную толпу — и зацепились. Мы смотрели друг на друга, не отворачиваясь, мы оба знали и понимали. Прежний мир, с его иллюзиями контроля и безопасности разлетался на осколки у нас на глазах. И мы, пятнадцатилетние, не могли ничего остановить. Ничего изменить. Мы могли только сидеть и смотреть, как наступает та самая буря, о которой так долго шептались вполголоса. С тех пор в Хогвартсе опять началась паника. Все разговоры в коридорах сводились к десяти сбежавшим Пожирателям. Новость, озвученная теми немногими, кто читал газеты, обрастала чудовищными подробностями. Поползли слухи, что кое-кто из беглецов уже замечен в Хогсмиде, что они прячутся в Визжащей хижине и вынашивают план прорваться в Хогвартс, как когда-то Сириус Блэк. Письмо от родителей немного успокоило. Они писали, что Хогвартс под защитой Дамблдора сейчас — самое безопасное место, но при малейшей реальной угрозе они меня заберут. Эти слова стали моим талисманом. Но других они не утешали. Ребята, выросшие в волшебных семьях, с детства знали эти имена — их произносили шепотом, почти с таким же страхом, как имя Его самого. Преступления, совершенные в годы террора, были для нас не страницами истории, а семейными легендами, пересказанными у камина. А по этим самым коридорам ходили юные родственники их жертв, и теперь на них падали нежеланные, колючие отсветы той мрачной славы. На Сьюзен Боунс или Невилла Долгопупса теперь смотрели с некоторой жалостью, шепчась за их спинами о пострадавшей родне. Школа бурлила, как котел перед взрывом. Учителя даже на уроках прилагали невероятные усилия, чтобы сдержать эти дискуссии, но их голоса звучали напряженно, а взгляды были устремлены в одну точку — на дверь, в ожидании нового визита инспектора. Я сидела вечерами в гостиной и наблюдала за однокурсниками. В голове вертелся один и тот же, леденящий вопрос: кто из вас готов примкнуть к Нему? Чьи родные уже помогают прятаться Пожирателям? Слухи перестали быть просто слухами; они стали фоном, на котором любое неосторожное слово, любой взгляд обретали зловещий двойной смысл. Амбридж, казалось, только этого и ждала. Ее ответом стал новый приказ, вывешенный на всех досках объявлений: «Преподавателям запрещается сообщать ученикам информацию, не относящуюся непосредственно к предмету, для обучения которому они наняты». Эта удушающая формулировка должна была заткнуть всем рты. Но вышло с точностью до наоборот. Я наблюдала, как некоторые из тех, кто до последнего сомневался, теперь начали приходить к единственно возможному выводу: Тот-Кого-Нельзя-Называть и вправду вернулся. Амбридж сделала хуже, лишь подливая масла в огонь. Возмущавшихся и наказанных ею становилось все больше. Весь Хогвартс знал, как она наказывает. Шепотом передавали, что она заставляет писать строки «Я не должен лгать» собственной кровью. Но почему-то ни один ребенок не рассказал об этом родителям. И до сих пор я не могу понять, почему молчала сама. Потому что это казалось чужой, страшной сказкой? Потому что я не была среди наказанных, и чернила на моей коже не проявлялись? Или потому, что где-то в глубине души я боялась, что мой протест лишь подтвердит правоту тех, кто считал мою семью «ненадежной»? Каждое занятие по Уходу за магическими существами теперь проходило под строгим взглядом Амбридж. Хагрид на ее фоне казался гигантским, несчастным ребенком. Он был еще более рассеян и взвинчен, терял нить объяснений, на простые вопросы отвечал невпопад, и выглядел ужасным преподавателем. Это зрелище было унизительным. Вопрос был уже не в том, уволит ли его Амбридж, а в том, когда она это сделает. Это понимали все. И мы ждали. Остальные факультеты снова дистанцировались от Слизерина, как от прокаженных. От школьников в зеленых галстуках шарахались, будто мы были потенциальными Пожирателями или уже носили их клеймо. Их взгляды скользили по Крэббу и Гойлу, задерживались на Нотте и Малфое — внезапно все вспомнили, что их родителей когда-то оправдали. Сомнения… эти ядовитые семена сомнений давали всходы повсюду. Однажды, проходя по коридору, я нечаянно встретилась взглядом с какой-то младшекурсницей из Пуффендуя. Она, не разбирая дороги, шарахнулась в сторону, прижав книги к груди, как щит. В ее глазах был страх, как будто я была не я, Астрея Гринграсс, а дементор верхом на василиске. Почему-то сейчас мы не замечали такой травли, как на втором курсе. Возможно, всем было слишком страшно. Внутри факультета тоже было немногим веселее. Малфой, его свита и Нотт сомкнули ряды, образовав свое замкнутое ядро. Их всегда можно было найти по визгливому смеху Пэнси Паркинсон, который теперь звучал вызывающе и громко. Чистокровные сводили общение с полукровками к минимуму, старые дружбы истончались и рвались. Мир сходил с ума, и Хогвартс послушно следовал за ним. Полумна почти не появлялась в туалете, ссылаясь на тренировки. Я же занималась сама. Мой Патронус, что так легко родился на корабле, теперь был бледным, расплывчатым призраком и угасал, едва успев появиться. И я снова вернулась к спасительному шоколаду, который всегда был в кармане на всякий случай. Миртл пыталась меня утешить. «Я их отпугну, если что, — говорила она. — Дементоры мне не страшны. Что мертво, умереть не может». Ее слова должны были звучать обнадеживающе, но от них становилось только хуже. Я лечила нарастающую панику единственными известными мне методами — шоколадом и упорной учебой. Казалось, «Новую теорию нумерологии» я за эти месяцы выучила наизусть. И мне чудилось, что профессора понимают все. Возможно, даже больше, чем мы. Их взгляды, полные бессильной ярости и сочувствия, говорили сами за себя. Но они, как и мы, были скованы по рукам и ногам. Как-то не так я себе представляла взрослую жизнь. В непрерывном напряжении пролетел январь — самый долгий и самый холодный месяц в той моей жизни. Четырнадцатого февраля многие с самого утра потянулись в Хогсмид — парами, группами, смеясь, переговариваясь через коридоры. Я осталась в спальне. Лежала, уставившись в полог кровати, и не сразу поняла, что уже давно не двигаюсь. Тело было тяжелым, будто его придавили сверху. За окном метель затихла, оставив после себя хрустальную, безжизненную тишину. Я лежала и вспоминала, как всего год назад в этот день мы с Казимиром бродили по заснеженным улочкам Хогсмида. Тогда, в разгар Турнира Трех Волшебников, деревня была полна шума и жизни, а он, смеясь, согревал мои руки в своих, и мы прятались от ветра в «Трех Метлах», попивая сливочное пиво. В воздухе тогда витал не просто запах зимы, а дыхание приключения, волнение от Турнира и его близости. Все это осталось лишь в воспоминаниях. В комнате было прохладно, но я не тянулась за одеялом. Казалось, любое движение потребует усилий, на которые у меня не осталось сил. Я повернулась на бок и подтянула колени к груди. Впереди не вырисовывалось ничего, за что хотелось бы держаться взглядом. Я устала каждый день с замиранием сердца пролистывать «Пророк» в поисках упоминаний о новых злодействах Пожирателей. Где они? Чем заняты? Эта неизвестность пугала куда сильнее любых, даже самых ужасных новостей. И уж точно не об этом хотелось думать в день всех влюбленных. Парадоксально, но даже тот нелепый праздник с похабными купидонами, что устроил когда-то Локхарт, сейчас вспоминался почти с теплотой — как что-то наивное и беззаботное, из жизни, где боль еще не была такой постоянной. Дверь тихо скрипнула. Я не сразу повернула голову. В комнату вошла Дафна и остановилась, глядя в пол, словно не была уверена, имеет ли право здесь находиться. «В прошлом году мы гуляли с Ноттом, а сейчас…» — ее голос сорвался на полуслове. Я медленно села на кровати. Движение отозвалось слабым головокружением. При дневном свете были отчетливо видны ее заплаканные глаза и чуть вздернутый красный нос. Мы были в комнате одни. Это был первый раз за весь год, когда Дафна сама завела со мной разговор на такую личную тему. «Он говорил мне, что любит, — слова выходили неровно, будто ей приходилось проталкивать их через горло. — Целовал, обещал… а теперь просто не смотрит на меня. Как будто меня нет». Я вздохнула, в груди кольнуло знакомое ноющее чувство. «Казимир тоже перестал мне писать, — тихо сказала я. — Все кончено. Сначала письма стали короче, а потом… просто прекратились». Дафна подняла на меня взгляд и вытерла лицо рукавом мантии. «Помнишь, как мы смеялись над тем, как он в прошлом году тебе целую лекцию о свойствах лунного камня прочитал, а ты делала вид, что слушаешь?» Я кивнула. Улыбка появилась сама — слабая и осторожная. «А ты тогда с Ноттом у ручья сидела и спорила, чье сливочное пиво вкуснее — из «Трех Метел» или «Кабаньей головы». «Потом мы все вместе ели эти дурацкие кексы от мадам Паддифут, — добавила Дафна, и в ее голос потеплел. — И Тео… он тогда взял мою руку…» Мы замолчали, и тишина наполнилась призраками нашего общего прошлого. И впервые за этот год я подумала, что, возможно, не только я одна была так одинока в своих переживаниях. Под маской холодной отстраненности Дафна носит ту же боль. В комнату ворвалась Астория, принеся с собой запах морозного воздуха и елки. Щеки ее горели румянцем. «Весь Хогсмид увешан плакатами о Пожирателях, — выпалила она, сбрасывая мантию. — Вознаграждение в тысячу галеонов за сведения о них». Она фыркнула. «Как будто они сюда сунутся! Родители убеждены, что им не до школьников сейчас!» И, словно спохватившись, что принесла в комнату не тот дух, тут же сменила тему, выдав новую сплетню с видом знатока: «Оказывается, Чжоу Чанг теперь с Гарри Поттером! Их видели вместе, когда шли в Хогсмид. Пэнси, как всегда, «искрометно» шутила по этому поводу», — скривилась Астория. Эта сплетня, пусть и пустая, добавила какой-то житейской, свежей ноты. Ведь раньше Чжоу встречалась с Седриком… Мы еще немного потолковали об этом, и на какое-то время в комнату вернулась почти прежняя легкая атмосфера. Но, несмотря на это нежданное сближение, я так и не решилась прямо спросить их о той стене, что выросла между нами за последние месяцы. О том, почему мы перестали быть друг для друга опорой. Слова застряли у меня в горле, и недосказанность, как туман, так и осталась висеть в воздухе между нашими кроватями. Мы снова стали просто кузинами, которые делят одну комнату. К радости учеников, для того, чтобы отвлечься от страшных новостей за пределами школы, у нас оставался квиддич. В отсутствие Поттера и близнецов Гриффиндор сыграл с Пуффендуем просто-таки катастрофически. Я была на том матче, и зрелище было одновременно и жалким, и по-своему завораживающим. Слизеринцы, конечно, ликовали — поражение гриффиндорцев сделало нас безоговорочными лидерами в гонке за Кубок школы. Рон Уизли на воротах был похож на расстроенный механизм. Каждый раз, когда наша трибуна заряжала очередную слаженную, язвительную кричалку в его адрес, он буквально съеживался, его лицо заливалось густой краской, а движения становились такими деревянными, что, казалось, он вот-вот свалится с метлы. Он велся на каждое слово, на каждый смешок, и у меня даже возникло какое-то странное чувство жалости. Но дело, конечно, было не только в нем одном. Команда Гриффиндора напоминала рассыпающуюся мозаику. Без Поттера, ловившего снитч почти по волшебству, и без агрессивной слаженной игры близнецов они выглядели потерянными. Пасы не летели, защиты не было, каждый пытался тянуть одеяло на себя, и в итоге они просто мешали друг другу. У Слизерина были все шансы справиться с такой командой в следующем матче. Но обсуждение матча ушло на второй план, когда внезапно в журнале отца Полумны вышла статья Гарри Поттера. Заголовок кричал: «ГАРРИ ПОТТЕР НАКОНЕЦ ЗАГОВОРИЛ: ПРАВДА О ТОМ-КОГО-НЕЛЬЗЯ-НАЗЫВАТЬ И О ЕГО ВОЗВРАЩЕНИИ, КОТОРОЕ Я ВИДЕЛ СВОИМИ ГЛАЗАМИ». Полумна дня за два до выхода шепнула мне, что скоро выйдет нечто важное, и статья будет дословно передавать рассказ Гарри. Я удивилась, что она не сообщила раньше, но тут же напомнила себе, что сейчас мы и так общались реже обычного. Утром в Большом зале разразился скандал. К Поттеру прилетела целая стая сов — письма поддержки, судя по всему. Амбридж это не могла не заметить. Она подлетела к его столу, и я видел, как ее руки трясутся, а глаза готовы выпасть из орбит. Ее тихий голос проскрипел так, что, казалось, его слышали в самом дальнем углу зала: «Минус пятьдесят очков Гриффиндору и еще неделя штрафных занятий». Не прошло и часа, как по всей школе развесили гигантские объявления. Они висели не только на факультетских стендах, но и в коридорах, и в классах: «Любой учащийся, уличенный в хранении журнала «Придира», будет немедленно исключен». Я только фыркнула. Неужели Амбридж настолько тупа? К вечеру в Хогвартсе не останется никого, кто не прочел эту статью. Сама я читала ее в нашем туалете, вслух для Элизабет. Она ведь тоже должна быть в курсе. И ей, надо признать, было искренне интересно. «Ох, бедный Седрик, — вздыхала она, проплывая сквозь стену. — Такой красавчик был. И погиб просто как я — раз и готово». Она все еще грустила, что он не остался в школе призраком. Тем временем профессор Амбридж курсировала по школе, останавливая учеников на выбор и заставляя их выворачивать сумки и карманы. Но ученики всегда были на шаг впереди. Они заколдовывали страницы с интервью, превращая их в выдержки из учебников, или накладывали маскирующие чары, снимая их лишь для перечитывания. Я поступила проще — оставила журнал на попечение Миртл. Поразительно, но в наш туалет не сунулся никто, даже Амбридж. «Я просто зарыдала и нырнула в унитаз, окатив ее водой с головы до ног, когда она попыталась зайти!» — хвасталась Миртл. Вечером Полумна, сияя, сообщила, что никогда еще выпуск «Придиры» не расходился так быстро: «Папа печатает дополнительный тираж!» И только одна группа в школе ходила мрачнее тучи — Малфой, Крэбб, Гойл и Нотт. Имена их родителей прозвучали в статье, их назвали Пожирателями, воскресив все прошлые подозрения. Два тугодума, Крэбб и Гойл, порывались избить Поттера, но в какой-то момент Нотт, сжав зубы, тихо их остановил: «Нельзя. Вас исключат. Вы не читали статью и ничего не знаете». «Можно же просто избить, какая разница, за что!» — шипел Гойл, сжимая свои кулачищи. Но Нотт парировал с холодной логикой: «Не подставляй родителей. Они тебе спасибо не скажут». Малфой же лишь смотрел на Поттера взглядом, полным такой ненависти, что, казалось, воздух вокруг него трещал. Я украдкой наблюдала за ними. И если то, что сказал Гарри, было правдой на все сто, то многое вставало на свои места. И то, как Нотт резко сблизился с Малфоем, и то, как он бросил Дафну сразу после Турнира. Все сходилось. Мне не нужен был интеллектуальный кружок, чтобы сделать эти выводы. Я молча сидела с книгой в углу гостиной и наблюдала. Как на первом курсе. Только теперь все было в тысячу раз страшнее. От всего Слизерина шарахались еще откровеннее, будто мы были заразны. Но меня пугало не только это. Меня в бешенство приводило то, что директора, казалось, все это устраивало. Учителя тоже выступали в поддержку Поттера, весьма своеобразно, надо сказать. Слизеринцам снимали очки за малейшую оплошность, в то время как Гриффиндор награждали просто за то, что они дышали. Ученики относились к нам как к прокаженным. Амбридж только и делала, что гоняла детей к себе расписываться кровью в ошибках. А Дамблдор… Дамблдор сидел в своем кресле на возвышении, с невозмутимым видом попивая чай, будто вокруг царил идеальный порядок. Это было невыносимо. Мир летел в тартарары, а я могла лишь сидеть и наблюдать. Потрясающее ощущение, которое я бы с радостью никогда в жизни не испытывала.