Часть 3 «Никто не отнимет»

Северусу было всего двадцать три года. Он уже был профессором, деканом Слизерина, доверенным лицом Дамблдора — и всё же в этот момент, глядя на Хелен, сжимающую яблоко, как последнюю надежду, он почувствовал себя тем самым мальчишкой с Коттедж-роуд. Тот, кто боялся протянуть руку к тарелке, потому что знал: если возьмёшь слишком много — останешься без всего. Для него это было как пощечина из прошлого. Не физическая боль — а глубокая, ледяная волна узнавания. Он думал, что такие вещи случаются только в домах, где не хватает серебра на чайную ложку. Где магия — роскошь, а еда — предмет торга. Но Хелен… Хелен жила в особняке с мраморными лестницами и портретами предков в золочёных рамах. Её родословная простиралась дальше, чем многие заклинания. И всё же — она голодала. Не от бедности, а от власти. От желания одного человека превратить другого в идеальный, безмолвный объект. Это его поразило. Потому что даже Люциус — Люциус, выросший в роскоши, в шёлках и эльфах, в библиотеках, где книги перевязаны кожей драконов, — никогда не знал такого контроля. Его отец был строг, но не жесток. Он требовал совершенства, но не уничтожал сына за лишний килограмм или непослушную прядь волос. Северус вспомнил свой первый день в Хогвартсе. Он сидел за столом Слизерина, глядя на горы еды, но не решаясь прикоснуться. Всё ещё верил, что если возьмёт слишком много, его накажут. Или просто уберут тарелку. Тогда к нему подсел мальчик с белокурыми волосами и холодными, но любопытными глазами. — Ты что, не ешь? — спросил Люциус, накладывая себе третий кусок пирога. — Я… не знаю, можно ли, — прошептал Северус. — Конечно, можно! — рассмеялся Люциус. — Это Хогвартс. Здесь еду не отнимают. Здесь её дают. Сколько хочешь. И тогда Северус впервые позволил себе взять кусок хлеба. Потом — тыквенный сок. Потом — пирог. Он плакал ночью от того, что никто не ударил его за это. *** Теперь он смотрел на Хелен и понимал: для неё Хогвартс — не убежище. Это лишь временная передышка между сессиями контроля. Бабушка Эвелен не отпускала её даже здесь. Через заклинания, через страх, через внутренний голос, который шептал: *«Ты недостаточно хороша. Ты слишком много ешь. Ты слишком много существуешь».* — Драко, — тихо сказал он, не отводя взгляда от девушки, — найди Поппи. Пусть приготовит зелье восстановления электролитов. И… пусть проверит, нет ли следов магического принуждения. — Уже послал сову, — ответил Драко. — Но… крестный… что мы будем делать дальше? Мы не можем просто кормить её тайком. Она вернётся домой на каникулы — и всё начнётся заново. Северус медленно кивнул. — Значит, не дадим ей вернуться. Драко замер. — Ты имеешь в виду… — Я имею в виду, что если Министерство не видит, что происходит в доме одной из своих «золотых семей», — сказал Северус, голос его стал твёрдым, как сталь, — то, возможно, пора напомнить им, что даже самые блестящие фасады могут скрывать трупы. Он подошёл к Хелен, опустился на одно колено, чтобы быть на её уровне. — Ты слышишь меня, Хелен? Она кивнула, не отводя взгляда от яблока. — Никто здесь не отнимет у тебя еду. Никто не накажет тебя за веснушки. Никто не заставит тебя быть кем-то, кроме себя. Он сделал паузу. — И если тебе придётся остаться в Хогвартсе на все каникулы… ты останешься. В её глазах мелькнуло что-то — не надежда, ещё нет. Но трещина в льду. А где есть трещина — есть путь для света.