На Белоснежном Мраморе | Глава 1

«Море, которое смотрело в небо»

Прежде чем был мальчик, прежде чем была жертва и цветы – была она. И было одиночество. Её звали Тиаэлла, и она была Левиафаном, но не чудовищем из глубин, пожирающим корабли. Она была духом залива, песней, застрявшей в толще прибрежных скал, отблеском лунной дорожки на воде, если смотреть на неё ровно в полночь. Её тело, длинное и гибкое, было соткано из самой субстанции этого места : из перламутра раковин, из тени подводных пещер, из синевы, которая бывает только на самой границе неба и моря перед штормом. Чешуя её переливалась, как влажный мрамор того самого утёса, а глаза.. её глаза были цвета тихой воды в бухте, в безветренный день прозрачно-серые, видящие всё и ничего одновременно. Её царством был мыс Акротири. Она наблюдала оттуда же. Это было её существованием, её предназначением и её проклятием. Она видела, как первые плоты лисийного народа пристали к берегу, как они, ощетинившись, строили хижины из плавника. Видела, как тяжёлые корабли галовианцев, пахнущие металлом и дымом, высадили людей в неуклюжих доспехах. Слышала стук топоров, рождающих Портовый город Алькала-де-Энарес, что расползался по склону, как раковина моллюска. Она наблюдала, как растут дома – сначала как грибы после дождя, потом каменными террасами, цепляющимися за скалы. Видела огни в окнах по вечерам. И больше всего её манили эти огни. Они говорили о тепле, о том, что внутри, за стёклами, существа касаются друг друга, разговаривают, смеются, спят, обнявшись. У них были имена, которые звали другие голоса, у них были руки, чтобы держаться, у них были завтра, на которое они смотрели вместе. У Тиаэллы не было рук в человеческом понимании. У неё было завтра, которое ничем не отличалось от вчера. Вечность – это очень долгое время, чтобы быть одной. Иногда, охваченная порывом тоски, острой, как щепка во плоти, она пыталась приблизиться. Однажды, когда девочка-сирена уронила с утёса коралловый гребень, Тиаэлла осторожно вынесла его на гребне волны и положила к её ногам. Девочка вскрикнула от страха и уплыла, потеряв свой гребень навсегда. В другой раз, подражая людям, она собрала в подводном саду самые красивые цветущие водоросли и сложила их у входа в рыбацкую деревушку на рассвете. Рыбаки приняли это за дурное предзнаменование, "дары морского дьявола", и три дня не выходили в море, читая молитвы. После этого Тиаэлла отступила. Её одиночество стало осознанным выбором. Она нашла себе логово, не пещеру, а скорее, отсутствие в скале. Грот, куда солнечный свет падал только в полдень, одним-единственным лучем, который рассеивался в толще воды, превращаясь в медную пыль. Там она лежала на дне, сложив свою длинную форму, и смотрела вверх, на рябь поверхности. Она воображала, что это потолок того самого дома с огнями в окнах, а рябь это тени от движений тех, кто живёт внутри. Там, наверху. Она не знала, чего ждёт. Она просто ждала, потому что альтернативой вечному ожиданию было только вечное ничто, а море, частью которого она была, всегда предпочитало движение, даже если это движение было лишь круговоротом одних и тех же течений, одних и тех же песен, одних и тех же безответных вопросов, задаваемых звёздам. А на утёсе из белого мрамора лежал утренний иней. Или, может, это была первая, ещё неосознанная слеза ? Кто разберёт. Однажды, когда солнце казалось особенно далёким, а медная пыль в луче света густой и печальной, как забытая позолота, привычная тишина её грота была нарушена не криком и не стуком вёсел, а лёгкими, неуверенными шагами по мокрым камням у самой кромки воды. Шаги не ушли, они замерли прямо над её каменным потолком, и сквозь толщу воды, сквозь слой векового спокойствия, провалился первый камень. Он был плоский, сглаженный волнами, завертевшийся в медленном танце, пока не опустился на песчаное дно в самый центр солнечного луча, подняв легчайшее облачко ила. Он лёг рядом с её головой, и на его тёмной поверхности дрожало искажённое отражение полоски неба и части утёса, будто кто-то наверху пытался отправить ей письмо, написанное на языке теней и света. За первым камнем последовал второй, потом третий, они падали всё дальше, словно незримый собеседник выкладывал тропинку или расставлял знаки препинания в молчаливом вопросе. Сердце Тиаэллы – если то, что билось в её груди, можно было назвать сердцем, – сжалось от щемящего, острого любопытства. Кто-то играл. Играл с морем у самого порога её вечного одиночества. Медленно, чтобы не взмутить воду, она поднялась со дна, и её перламутровое тело извилось, вынося её в тень под нависающим краем скалы, откуда сквозь толщу можно было разглядеть силуэт – маленький, тёмный, отчётливый на ослепительном белом фоне мраморного утёса. Это был мальчик. Он сидел на корточках, подперев подбородок руками, и смотрел не на горизонт, а прямо вниз, в ту самую синеву, где она пряталась, держа в руке ещё один плоский камень и словно раздумывая над чем-то безмерно важным. Затаившись в тени, Тиаэлла наблюдала, как ветер треплет его волосы цвета тёмного песка, и все её прежние попытки контакта, закончившиеся бегством и страхом, сжались в один тугой комок в груди. А этот просто смотрел и ждал. И тогда, движимая импульсом сильнее рассудка, она мягко шевельнула хвостом, не для движения, но для создания легчайшей вибрации, ряби, которая расходилась от неё, достигала поверхности и на мгновение искажала отражение мальчика в воде, будто море вздохнуло в ответ. Он вздрогнул, наклонился ближе, почти касаясь воды носом, и после паузы, длинной, как целая эпоха, поднял руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулся поверхности. Круг от его прикосновения расшёлся, встретившись с её уже утихшей рябью в нежном водном рукопожатии. Потом он заговорил, и его голос, тихий и чистый, прорезал толщу воды звонким звуком, будто колокольчик, упавший на дно самого глубокого колодца. – Ты там ? Спросил он, Тиаэлла не могла ответить ему словами, но она снова пошевелилась, сместившись так, чтобы солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель, упал на её спину, и в этот миг её чешуя, та самая, цвета влажного мрамора, вспыхнула под водой холодным, перламутровым сиянием, быстрое, почти случайное мерцание, похожее на падающую звезду, которую видно среди бела дня только тому, кто неотрывно смотрит в небо. Мальчик увидел это мерцание и замер, и на его лице, ясно видимом сквозь толщу воды, появилось выражение бездонного, ошеломлённого удивления, а за ним – что-то ещё, что-то, что Тиаэлла прежде видела только на лицах людей, смотрящих друг на друга у домашних очагов : тихое, безошибочное признание. – Красиво.. Прошептал он, и его дыхание снова заставило воду дрогнуть, будто подтверждая сказанное. Затем он уселся поудобнее на камне, достал из карпата что-то, завёрнутое в лист, и просто остался там, время от времени бросая в воду не камни, а крошки тёмного хлеба и наблюдая, как их подхватывает течение, сидел так долго, пока солнце не начало клониться к западу, окрашивая белый мрамор утёса в нежные тона розового сумеречного золота. Перед тем как уйти, он подошёл к самой кромке воды, туда, где видел мерцание, и сказал чётко, внятно, прямо в голубую толщу : – Меня зовут Ноа. Я завтра приду ! И ушёл, его шаги затихли на камнях, оставив после себя не пустоту, а новое, невиданное доселе ощущение.. ожидание. Тиаэлла осталась одна во внезапно преображённой тишине, глядя на крошки хлеба, медленно кружившие в воде, на плоские камни, лежащие на песке, как забытые буквы, на пятно света на потолке её грота, которое теперь казалось не просто случайным бликом, а обещанием, окном в другой мир. «Ноа..», – повторила она про себя звук, который стал теперь не просто словом – именем, вокруг которого можно было выстроить целую вселенную надежды. Впервые за всю свою вечность понятие "завтра" наполнилось не предсказуемой пустотой, а трепетным, сладким и мучительным ожиданием, и наверху, на холодном белом мраморе, рядом с чётким отпечатком его маленькой мокрой сандалии, лежала забытая им ракушка. Розовая, спиральная, совершенная в своей хрупкой простоте, первый непрошенный, но безоговорочно принятый подарок.