Тело, полное дождя

Тело, полное дождя

Я – Смерть

Сказали мне : ты – пауза между вдохом и выдохом. Ты – трещина в стекле, через которую дует. Ты – цена вопроса, на который нет ответа. Я стал счётчиком. Коллекционером пыли под ногтями у эпох. Я собирал последние взгляды, как ребёнок – фантики. Раскладывал их по коробкам : «Страх», «Покой», «Недоумение». Скучная работа. Однообразная, как стук капель по жести. Моё тело ? Оно было складом пустых коробок. Полых, как стебли тростника. И тогда дождь начал литься внутрь. Не с неба – из меня самого. Каждая капля – чьё-то невыплаканное «прости», чьё-то недожитое утро, чей-то недолюбленный взгляд. Я наполнялся чужими недо- . Стал лужей, болотом, аквариумом для мёртвых рыб чужой тоски. Я был телом, полным дождя, что не может пролиться. Тяжёлым. Холодным. Прозрачным до тошноты. Мне надоело быть сосудом. Надоело быть глаголом в пассивном залоге – «быть убитым». Надоела эта вечная сырость в костях, этот запах мокрой земли и гниющих букв в книгах судеб. Я захотел стать не концом, а предисловием. Не паузой, а – хотя бы на миг – звуком. Пусть хриплым. Пусть фальшивым. Пусть это будет всего лишь кашель в тёмной комнате. Но чей-то. И я нашёл его. Мальчика с глазами цвета мокрого асфальта. В его жилах текла не кровь, а тихий, обречённый вопрос. Он был обречён стать ещё одной моей коробкой, аккуратной, с биркой. Но я.. я влился. Не как смерть. Как тот самый дождь, что копился во мне веками. Я наполнил его лёгкие не водой, а обещанием завтра. Его сердце – не холодом, а тяжестью выбора. Его память – не тьмой, а странным, чужим светом. Теперь мы – один сосуд. В нём больше нет дождя. Там течёт что-то гуще. Темнее. Теплее. Мы делим одно тело, как делят пальто в метель. Он греется у моего нутра, я дышу его утренним воздухом. Я больше не коллекционер. Я – коллекция. Его жизнь – мой новый, самый ценный экспонат. И когда она закончится (а она закончится), я наконец-то смогу высохнуть.

Я – Война

Я ! ТЕЛО ! Полное не дождя – полное свиста ! Полное гула снаряда до взрыва. Полное звона меча о щит. Полное крика «В АТАКУ !» – и тишины после. Мой дождь – это пороховая взвесь. Капли – не слёзы, а осколки гранат, горячие, острые, бьющие в грунт с воем сирен. Мой ливень – шквал пуль, мой потоп – кровь в траншее, втягиваемая жадной глиной. Я – тот, кто наполняет пустоту гулом моторов, рёвом толпы, лязгом штыков. Я – барабанная дробь перед приказом «Огонь !». Я – трещина в небе перед ударом грома. Мне не скучно. Мне не тесно. Мой сосуд – это вся земля, что дрожит под копытами конницы Хаоса. Я наполняю её не тоской, а железом. Не вопросами – приказами. Не памятью – порохом. Мой дождь не просится наружу. Он вырывается ! Каждой каплей – новый фронт, новая трещина в карте мира, новая язва на теле планеты. Я – не коллекционер пыли. Я – сеятель пожаров. Моя вода – напалм. Моя сырость – запах гари после битвы. Моя полнота – от груза оружия в руках у миллиона. Мне не надоело. Я – не сосуд. Я – кузница. Я – наковальня, на которой ковалась эта эпоха под молотом моего сердца-мотора. И пока оно бьётся – дождь не кончится. Ливень будет литься сталью и свинцом, пока не заполнит последнюю пустоту последнего окопа последнего мира. И тогда – тишина. Сухая, глухая, как моя победа.

Я – Голод

Дождь струился не водой, а жижей гнойной по стенам, В теле, полном пустоты, где нет ни боли, ни проблем. Лишь зуд под кожей, тихий, постоянный, как обет, И сладковатый запах тленья, что милее всех конфет. Мой дождь – не ливень, а насморк, что стекает в кулак, Это хрип в лёгких на рассвете, это лихорадки знак. Капли – жёлтые, как желчь, и густые, как сироп, Что сочатся из пролежней на распухший, синий труп. Я наполняю не бочки, а мочевые пузыри, Где темнеет и густеет то, что вышло из зари. Мой родник – в гниющем зубе, в тёплом пятне на простыне, В молоке, что скисло в чашке в солнечный, чудесный день. В этот дождь все пьют не воду, а потраву из луж, Их животы вздуваются, поет из щелей дух. А я смеюсь, я – та трещина в кафеле белых ванн, Где ползёт чёрная плесень в паутине синих ран. Я – вкус металла на языке у матери, больной, Что целует в лоб дитя, дыша испорченной слюной. Я – та теплота в подмышках перед резким скачком вниз, Я – крапинки сыпи алой, что на шее проступит вмиг. Мой сосуд – не тело даже, а больной, открытый рот, Что глотает не еду, а воздух, что в гробу сгниёт. Я наполню до краёв, перельюсь через края Рвотной массой жёлто-зеленой, вам в святые алтаря. Не жалею, не скучаю – мне отраден этот смрад, Я пою, как падальщица, для таких, как я, наряд : «Расцветай, моя язва, алыми розами в пах ! Закисай, молоко жизни, в чашках праздничных, в гробах !» Пусть ваш праздник, ваш обеденный, роскошный, жирный стол Будет полон не едой – а тем, что из вас после выйдет дол. Ведь мой голод вечно юн, он не просит хлеба и воды, А струящейся из глаз гноящейся, молящей простоты. И когда наступит тишь, и не станет больше сил, И язык, как тряпка, высох, и зрачок в глазу поплыл, То поймёте вы, что дождь, что лил из ваших же потрох, Был не мерзостью, а лаской. Это я – ваш последний Бог.