Третий день начала света

Я не сразу легла спать после ночного дежурства, сначала дождалась, когда проснётся отец, после чего позвала его к себе в обсерваторию. Почему не сразу, как только узнала о чудовищной вспышке? Потому что пара часов уже ничего не меняла. — Икс-38! — переспросил он, выслушав мой доклад, — Это много? — Это очень много, папа. Это больше, чем я могла ожидать. И вряд ли хоть кто-то ожидал. NASA и другие отмалчиваются, и по-моему, они просто офигели и не знают, что сказать. А наши просят только не поддаваться паническим настроениям, типа всё под контролем. — Ясно, — отец выглядел встревоженным, но не напуганным. То ли прекрасно владел собой, то ли не понял всей серьёзности ситуации, — Вот что, дочь, с этой минуты дежурства отменяются, смысла в них уже нет. А скоро, может, и интернета не будет. Ложись спать. Я снова не думала, что смогу уснуть, зная, что прямо сейчас к Земле приближается поток солнечной плазмы, который вот-вот ударится о тугую подушку атмосферы, чтобы вызвать в ней электромагнитные возмущения, способные скомкать и перечеркнуть привычный уклад нашей жизни. Надолго перечеркнуть. Может быть, навсегда. Но две тревожных бессонных ночи дали о себе знать, и я всё-таки уснула, на этот раз до вечера. А проснулась не оттого, что восстановила силы, не от внезапного шума и даже не от зова переполненного мочевого пузыря, а от удивительной неестественной тишины. Вы когда-нибудь задумывались о звуках вокруг себя? О тех, что звучат непрерывным фоном, и уже так привычны нашему уху, что мы перестаём их замечать? Вот и я не задумывалась. До тех пор, пока они вдруг не исчезли. Казалось бы, ну какие такие звуки могут быть слышны в огромном, добротно сложенном доме с толстыми стенами, населённом всего тремя людьми? Разве что чьи-то редкие шаги на лестнице. Но оказалось, что раньше здесь было довольно шумно. Этот едва слышимый успокаивающий фон складывался из урчания морозильной камеры на кухне, из шёпота сквозняка в вентиляции, из компьютерного бубнежа в кабинете отца, из мерного гудения ламп дневного света на цокольном этаже, из журчания канализационных труб. А сейчас ничего этого не стало. Я села в постели, непонимающе моргая, ещё не до конца проснувшись. Снаружи уже сгущались сумерки, обсерваторию заполняли вечерние тени. Очень глубокие, какие-то бархатные тени, в которых остатки закатного света пропадали без следа. И мне понадобилось не меньше минуты для того, чтобы понять — это оттого, что уютные фонари в нашем саду больше не бросают свои тёплые отблески на стёкла обсерваторного купола. Кроны деревьев тонули в первобытной темноте, словно ухоженный стараниями Юсика сад, вдруг в одночасье обернулся дремучим лесом. Я протянула руку и щёлкнула выключателем маленького прикроватного торшера, которым пользовалась по ночам, потому что он бросал вокруг себя лишь маленький пятачок приглушенного света и не мешал астрономическим наблюдениям. Но сейчас даже этот пятачок не зажёгся в сгущающейся тьме, и стало вдруг тяжело дышать, словно неестественная тишина вокруг меня могла давить и сжимать, как стены подземелья. Напуганная этим внезапным приступом клаустрофобии там, где его не должно было быть (под моим стеклянным куполом, в нашей с Юсиком обсерватории!), я отбросила одеяло, и, торопливо перебравшись с тахты в своё кресло на колёсах, заторопилась к двери, уже зная, что увижу за ней. Темноту. Непроглядную темноту коридора, под потолком которого не горит ни одна лампа. — Папа! — крикнула я в эту темноту, без надежды на то, что отец меня услышит, лишь бы разбить пугающую тишину звуком своего голоса. Но отец услышал, словно только этого и ждал. — Юля! — глухо донеслось со второго этажа, от его спальни, — Юля, я сейчас подойду! Сама не выходи, на лестнице темно! — Спасибо, уже вижу, — пробормотала я, моментально успокаиваясь от звука папиного голоса и уже не ощущая на горле сдавливающей лапы клаустрофобии. Во тьме у лестницы замаячил свет, зазвучали шаги. А при виде отца, наконец появившегося из этой тьмы с закреплённым на лбу светодиодным фонарём, я не смогла сдержать смеха. — Ты похож на шахтёра! — Скоро мы все будем похожи на шахтёров, — буркнул отец, приблизился и легко подхватил меня на руки. Я так удивилась, что даже не спросила куда мы направляемся и почему я не могла сделать это на своём кресле. Ведь только Юсик позволял себе таскать меня на руках, но не отец. Последний раз он держал меня на весу в тот вечер, когда мы вернулись домой после долгого кругосветного турне по медицинским клиникам. Тогда он нёс меня от машины до моего нового инвалидного кресла, которое уже поджидало на крыльце дома, и больше такого не повторялось. Что же изменилось теперь, думала я, прижимаясь щекой к тёплому папиному плечу под колючим свитером, плывя по воздуху над погружённой в полутьму лестницей. Это надвигающаяся на Землю катастрофа заставила его отбросить прежние церемонии и пренебречь им же выстроенными границами? Конечно, она, что же ещё? Люди становятся ближе друг к другу перед лицом общей беды, такова наша природа. Кстати, о беде. — Папа, — почему-то шёпотом спросила я, — Это вспышка, да? Вчерашняя вспышка дошла до Земли и всё сломалось? Поэтому света нет? — Отнюдь, — ответил отец и по голосу было слышно, что он улыбается, — Мы оказались умнее и сработали на опережение. — Кто это — мы? — Человечество, видимо. Власти додумались распорядиться заранее остановить электростанции и всё обесточить, чтобы солнечным вспышкам нечего было ломать. Я кивнула сама себе. Это же то, про что говорил Юсик! Про отдельные страны, уже вчера сидящие без электричества! Он ещё добавил, что это не круто, и крутого здесь действительно мало, но вдруг такой шаг действительно может помочь? Ну посидим недельку в темноте, зато когда всё кончится и Сияющий Бог сменит гнев на милость, городские огни по всей стране вспыхнут, как ни в чём не бывало? Отец принёс меня в гостиную и опустил на диван. Здесь оказалась сравнительно светло благодаря выходящим в сад панорамным окнам с пола до потолка. Через эти окна было видно, что солнце опустилось за горизонт, но его сияние ещё рассеивается в облаках и они светятся на фиолетовом небе тревожным багрянцем. Какое-то время мы смотрели на них, как заворожённые, и было странно, даже страшно понимать, что сегодня угасающее естественное освещение не сменится искусственным, как мы к этому привыкли. — Есть хочешь? Я вздрогнула, хотя отец спросил очень тихо, почти шёпотом. Но до чего же обостряются чувства в темноте и тишине! — Нет, пап, не хочу. А вот кофе бы выпила. Горяченького… На последнем слове я печально вздохнула, потому что откуда теперь взяться горячему кофе? Но отец буднично ответил: — Сейчас организуем, — и направился в сторону кухни, подсвечивая себе дорогу своим шахтёрским фонарём. А на моё вопросительное мычание вслед снисходительно бросил через плечо, — Походная газовая плита, дочь. Походная газовая плита и турка. Кофе, знаешь ли, может появляться не только из кофемашины. Если я и устыдилась своего невежества, то чуть-чуть. Гораздо сильнее была радость при мысли, что какая-то часть нашей жизни осталась неизменной. Даже непривычная темнота, в которую, как на дно морское, погружался дом, вдруг перестала тревожить и показалась даже привлекательной, ведь до чего уютно будет пить горячий кофе в этой темноте и тишине, глядя в окно на первые зажигающиеся над садом звёзды, и согревая ладони о пузатые бока любимой кружки! Согревая? Я сжала и разжала пальцы, дохнула на них и только тогда поняла, что мёрзну. Мёрзну в гостиной нашего добротного каменного дома, в мягких объятиях плюшевого дивана, в своей тёплой фланелевой пижаме с длинными рукавами и капюшоном! Громко спросила в пространство: — А что, отопления тоже нет? Отец что-то буркнул из кухни, но ответ мне уже не требовался. Конечно же, нет отопления, дубовая моя голова, ведь если электростанции остановлены, то и насосы, гоняющие горячую воду по трубам, не работают! Воду? — Папа, а вода есть?! Снова бурчание и вот это уже хуже. Ладно, запасов питьевой воды у нас хватает, но чем же мыться? А стирать одежду? Смывать в туалете, в конце концов? Мы же тут грязью зарастём! Какой-то апокалипсис дурно пахнущий получается при ближайшем рассмотрении! Совсем не как в фильмах или в играх… — Эх ты! — сказала я вслед скрывшемуся за горизонтом Солнцу, — А ведь такое красивое… — Чего-чего? — отец появился из кухни в облаке густого кофейного аромата, — Ты с кем тут разговариваешь? — Холодно! — пожаловалась я, и потянула руки навстречу вожделенной кружке, исходящей паром. Моей любимой большой пузатой кружке, оказывается отец помнил об этом! — Да, не жарко, Не думал я, что дом так быстро выстудится, — посетовал он и в следующую же секунду выдернув откуда-то, словно прямо из воздуха, пушистый плед, накинул мне на плечи. Сам сел рядом и выключил налобный фонарь В навалившейся на нас темноте я спросила: — Когда не стало электричества? — В полдень. В девять утра оповестили население, дали три часа на подготовку, а потом рубанули. — Всё-всё рубанули? По всей стране? — Похоже на то. — А как же больницы? Аэропорты? Атомные станции? Я спросила и сама похолодела от внезапно пришедшего осознания масштаба происходящего. Это что же, больше не ходят поезда, не летают самолёты, не работает телевидение, остановлены производства, закрыты магазины, а люди не пошли на работу и, как и мы сейчас, сидят в своих ставших холодными и тёмными домах-квартирах, не зная, что им теперь делать? Мир буквально встал на паузу, а ведь это только начало! Отец невесело усмехнулся: — Я обо всём этом у тебя хотел спросить, дочь. — У меня?! — Ну а кто у нас главный специалист по солнечным коллапсам? — Так я только про Солнце могу рассказать, а не про коллапсы. Откуда мне знать, что там с атомными станциями? — А мне? Я обиженно засопела, и отец вдруг обхватил меня большой рукой, притиснул к себе, взъерошил мои и без того лохматые со сна кудри. — Да никто ничего толком не знает, Юлька. В СМИ объявили только, что всё под контролем и нужно просто немного потерпеть без электричества. — Света нет, но вы держитесь! — нервно пошутила я, приваливаясь к надёжному, как скала, отцовскому плечу. — Вроде того, — опять усмехнулся он, — Но обещали периодически давать электричество тогда, когда это максимально безопасно. Видимо, в промежутках между этими твоими вспышками. Я задумалась над тем, возможно ли такое. Ведь порывы солнечного ветра, которые прямо сейчас врываются в нашу атмосферу — это не океанские волны, равномерно накатывающие на берег. Временные интервалы между вспышками не прогнозируемы, а скорость, с которой заряженные частицы устремятся к старушке Земле, зависит от мощности их выброса, следовательно и её заранее предугадать невозможно. Ой, чую сядут наши власти в лужу со своей периодической подачей электричества! Если, конечно, они не сказали это просто для того, чтобы успокоить людей, а на самом деле решили оставить страну без света и тепла до тех пор, пока солнечная активность не снизится до безопасного уровня. Вот только когда это произойдёт? Отцу своих сомнений я решила не озвучивать, тем более что наверняка он и сам сомневался не меньше моего, а то и больше. Облака над горизонтом, те самые, что ещё недавно отражали остатки заката, померкли, и тьма, окружающая дом, стала почти полной. В ней смутно угадывалась бесформенная масса садовых деревьев, единственное, что было темнее самой темноты. Я попыталась представить себе, как сейчас выглядят участки соседей. А то, что вокруг них? А лежащая неподалёку огромная Москва? Сверкающая рекламными огнями, зазывающая иллюминацией баров и ночных клубов, переливающаяся разноцветными гирляндами светофоров, никогда не спящая Москва? Неужели там так же темно и тихо? Погасли рубиновые звёзды Кремля, не светится россыпь окон в домах «человейниках», не горят фонари вдоль широких проспектов, а мутные воды Москвы-реки не отражают свет фар проносящихся по мостам бесчисленных автомобилей? Хотя автомобили-то наверняка ездят! — Папа, а машины на ходу? Отец поскрёб щетину на подбородке. — Наши на ходу, про другие знать не могу. А что, и машины могут встать? — Ну конечно, там же тонкая электроника! И, наверно, чем навороченней автомобиль, тем скорее он и сдохнет. Плечо отца, к которому я прильнула в бессознательном поиске защиты, приподнялось и опустилось от прозвучавшего в темноте снисходительного смешка. — Это вряд ли, дочь. Чем навороченней, как ты выражаешься, автомобиль, тем лучше он защищён, как правило. И от электромагнитных помех в том числе. По крайней мере, Муртаза сегодня весь день туда-сюда катается и тачкам хоть бы хны. Отцовские «тачки», несколько здоровенных внедорожников, и впрямь создавали впечатление танков на колёсах, которым будет хоть бы хны даже на ядерную войну. И это успокаивало. — А где Таня? — я вдруг поняла, что второй день подряд мы с отцом сами готовим для себя кофе, и почему-то испугалась этой мысли. — У себя, наверно, — пожал плечами отец, — Без электричества ей и заняться нечем. — Значит, ужинаем консервами? — Вовсе необязательно. Можем вскипятить воду на газу и заварить Дошираки. Я так и не поняла было это шуткой или нет, зато вспомнила что в холодильнике стоит початая банка вчерашней сгущёнки. Но… — Пап, а холодильник ведь тоже не работает? Всё же испортится! — С утра ещё все продукты на улицу были выставлены, — проворчал отец, — А там сейчас тоже как в холодильнике. Так что хочешь — бутерброды делай, хочешь — молоко допивай… Кофе-то остыл у тебя совсем! Я опустила глаза на свою любимую пузатую кружку и обнаружила что до сих пор использовала её исключительно для сугреву рук. И кофе действительно остыл. — Разиня! Сейчас ещё сварю… — Не надо, пап. Много кофе вредно, — я несколькими глотками опустошила чашку, даже не почувствовав вкуса, и спохватилась, — А где Юсик? — Его Муртаза на защиту дома мобилизовал вместе со своими парнями. — А она уже нужна? Защита? — Защита всегда нужна. Тем более, что ни камеры, ни сигнализация сейчас не работают… да и чем ещё им всем заниматься? Заданный отцом скорее всего риторический вопрос неожиданно поставил меня в тупик. А действительно, чем теперь нам всем заниматься? Без электричества, без освещения… без интернета? — Папа, а интернета нет? — спросила я, прекрасно зная ответ, но всё равно на что-то надеясь. Отец хмыкнул: — Откуда? Вышки сотовой связи тоже не от святого духа запитаны. — Как же мы будем узнавать новости? — Во время периодических подач электричества, вестимо. Ага. Если они будут. Я совсем скисла. Мысль о том, что мы оказались отрезаны от любого источника информации, удручала гораздо сильнее невозможности принять горячую ванну или смыть за собой в туалете. И кстати, кружку из-под кофе, которую я по-прежнему держу в руках, чем теперь вымыть? Питьевой водой? И почему ни мне, ни отцу не пришло в голову закупиться одноразовой посудой? Снаружи стало совсем черно. Небо слилось с садом и теперь за панорамными окнами гостиной уже ничего нельзя было рассмотреть. — Пап, давай что ли хоть свечу зажжём? И может, сгущёнку доедим? С чаем, а? Надо же как-то время до утра коротать. Отец убрал руку, которой обнимал меня за плечи, поднял запястье к лицу — в темноте слабо вспыхнул циферблат часов. — Свечу пока не надо. Глаза должны максимально привыкнуть к темноте. — Зачем? — удивилась я, — И куда уже дальше привыкать? Оставив мой вопрос без ответа, отец поднялся, зачем-то подошёл к окну и принялся вглядываться в царящую за ним темень, как будто хотел что-то там разглядеть. И, кажется, разглядел, потому что, удовлетворённо крякнув, вернулся ко мне. — Пойдём-ка, дочь. Покажу тебе кое-что. — Что пока… ой! Не успев договорить, я взлетела над диваном в больших отцовских руках и, по-прежнему укутанная в плед, поплыла над полом из гостиной — в холл. — Папа! Ну я же не кошка, чтобы хватать меня на руки, когда вздумается! Куда мы? — Сейчас увидишь. Я ожидала, что отец свернёт на лестницу или в столовую, но мы направились к входной двери. — Что увижу? — То, чего никогда ещё не видела. Да и я вряд ли видел. Донельзя заинтригованная, я больше не задавала вопросов, а, обхватив отца рукой за шею, терпеливо ждала, пока мы покинем дом, минуем веранду и, спустимся с крыльца в непривычную темноту, как под воду. В этой темноте отец остановился, выдержал многозначительную паузу, а потом тепло шепнул: — Подними голову, Юлька. Посмотри на небо. Я посмотрела и сдавленно пискнула. Облака, которые не так давно отражали свет заката, как оказалось, были единственными облаками на небосводе, и все они скучковались на горизонте, оставив зенит чистым. И теперь там звёздным хрусталём сиял мост Млечного Пути. Сиял так ярко и близко, как если бы не было между мной и им купола атмосферы. Как если бы я смотрела на него в телескоп. Вот только ни один телескоп в мире не даст такого безграничного угла обзора и такой свободы взгляду… — Ну? — спросил отец, кажется встревоженный тем, как я замерла без дыхания на его руках. Голос подчинился мне не сразу. — Папа, что это? Это же… это потому что… — Это то, как выглядит ночное небо без светового загрязнения, дочь. Знаешь же, что такое световое загрязнение? Уж об этом меня можно было не спрашивать! Конечно я знала про световое загрязнение и негодовала на него, как и любой человек, не чуждый интереса к наблюдению за небесными телами. На форуме любителей астрономии многие вообще считали, что вести наблюдения вблизи Москвы — дело дохлое, даже с самым мощным телескопом. Тут я могла бы с ними поспорить, но в полной мере сумела понять чего меня лишило световое загрязнение только сейчас, когда его не стало. Когда огромная сияющая Москва вместе со всеми своими городами-спутниками вдруг погасла как свеча на ветру (на солнечном, солнечном ветру!) когда на землю опустилась первозданная тьма, и в этой ничем не разбавленной тьме я увидела ночное небо таким, каким оно было сотни и тысячи лет назад, задолго до появления электрического освещения. Бархатно чёрным. Бездонно глубоким. Кристально чистым. Таким бывает экран нового, только из коробки смартфона, после того, как с него снимешь мутную защитную плёнку. Странная ассоциация, далёкая от всякого космического величия, но именно она пришла мне в голову, что с нас, зумеров, взять? Мириады звёзд, которые раньше я могла наблюдать только через оптику телескопа, теперь, ничем не приглушённые, сияли мерцающими облаками алмазной пыли, образуя пересекающую небо от горизонта до горизонта туманность Млечного пути — видимой части нашей галактики. «Там высоко-высоко кто-то пролил молоко, и получилась млечная дорога…» — зазвучали в голове строки из песенки звездочёта, гимна нашей с Юсиком обсерватории, и я вздрогнула. Юсик! — Папа! — говорить под этим невероятным небом, так опасно похожим на открытый космос, получалось только шёпотом, — Папа, пожалуйста, позови Юсика! Он должен это видеть! Я ожидала, что отец так или иначе продемонстрирует своё недовольство, как это обычно бывало, когда я при нём упоминала своего друга, но ответ прозвучал ровно, даже ласково. — Он видит это, дочь. Это же он и попросил меня обязательно показать тебе небо ночью, если не будет облаков. Прибежал сразу, как отключили свет. — К тебе прибежал? — не поверила я, — В дом? — Ну да, в мой кабинет. Позвонить-то уже не получилось бы. У меня в животе стало тепло от прилива благодарности к Юсику, который так не хотел, чтобы я пропустила небывалое зрелище, что поборол свою робость перед хозяином дома, встреч с которым по возможности всегда старался избегать. А ещё я подумала о том, что мы хоть и не рядом друг с другом, но всё равно вместе, потому что он сейчас наверняка тоже смотрит в небо, и наши мысли там — высоко-высоко, где кто-то пролил молоко, на Млечной дороге… — Ну что, Юлька, стоит это того, чтобы немного посидеть без воды и тепла? — прервал мои размышления отец, который тоже неотрывно смотрел вверх, и звёзды яркими точками отражались в его глазах. — Чего угодно стоит! — призналась я, — Вдруг это первый и последний раз? И все следующие поколения людей смогут увидеть такое небо только из космоса. Или из самых дальних уголков Земли, где нет светового загрязнения и куда попасть-то почти невозможно. Из Антарктиды, например. Или из точки Немо. — Откуда? — Ну папа, ну точка Немо же! Место в Тихом океане, которое максимально отдалено от всех берегов. — Не интересуюсь такими вещами, — буркнул отец, но не сдержал любопытства, — И что там, в этой точке? — Да ничего. Океан. Просто вот там светового загрязнения точно нет, потому что до ближайших городов тысячи километров. Ах да, ещё там космические корабли на дне. — Чего? Какие ещё корабли? — Космические. Которые слишком большие для того чтобы при падении полностью сгореть в атмосфере. Ну не на головы же людям их ронять! Вот и отправляют подальше, чтобы в океане тонули. Где-то там и наша станция «Мир» лежит, помнишь про неё? Отец покрутил головой. Этот жест я наблюдала за ним редко и означал он чаще всего то, что родитель искренне впечатлён. А впечатлить Льва Тимофеевича Кошурина непросто, знаете ли. — Надо нам с тобой чаще общаться, дочь, — сказал он спустя непродолжительную паузу, — Ты, оказывается, интересные вещи знаешь. Я почувствовала, что раздуваюсь от ощущения собственной значимости, прямо как голубь, который пыжится перед голубкой. Всегда забавляло это зрелище. Но сравнения сравнениями, а отец второй раз за последние удивительные дни признал мою полезность, и, надеюсь, ум. А ради этого тоже стоило посидеть без света, воды, и тепла. При мысли о тепле мои зубы отчётливо лязгнули и я только сейчас поняла, как замёрзла. На улице было гораздо холоднее, чем в гостиной, несмотря на слова отца о том, что дом якобы быстро выстудился. Здесь плед уже не помогал. — Папа, можешь выкатить сюда моё кресло и принести тёплую одежду? — Ага, уже бегу, — буркнул отец и переступил с ноги на ногу. А мне стало стыдно, потому что всё это время я любовалась небом и даже мысли не допустила о том, что, наверно, ему тяжело меня держать. Быстро сказала: — Посади меня на крыльцо и привези кресло, пожалуйста. И фонарик какой-нибудь, да? Я оденусь потеплее и… ну папааа! Последнее слово я капризно проныла, потому что отец развернулся и молча понёс меня в дом. А мне так не хотелось уходить из-под этого яркого и ясного, словно даже ненастоящего, как в планетарии, неба! — Успеешь ещё насмотреться, — буркнул родитель, тяжело переводя дыхание. Видимо, и правда устал, — А сейчас плотно поужинаешь и отправишься спать. — Спать?! Да я весь день спала! — Значит, ещё поспишь, — последовал невозмутимый ответ, — Пора тебе возвращаться к нормальному человеческому режиму, хватит до утра торчать за компьютером. Я подумала, что торчать за компьютером сегодня не получится при всём желании, поскольку ни интернета, ни электричества всё равно нет, и с удивлением поймала себя на том, что такие мысли больше не вызывают у меня растерянности или уныния. Всё это затмил своим небывалым сиянием мост Млечного пути. Затмил, заслонил, отодвинул, сделал незначительным. Да и что может быть значительнее того, что сегодня человечество впервые за свою новейшую историю по-настоящему увидело ночное небо над планетой? — Папа, ну как ты не понимаешь?! Я не могу пропустить ни секунды сегодняшней ночи! Вдруг такого больше никогда не будет?! — опять попыталась я остановить отца. Он уже вошёл в дом и снова включил свой налобный фонарь, электрический свет которого теперь казался слишком резким и даже каким-то кощунственным. — Я же сказал, насмотришься ещё! Хоть всю ночь смотри, мне нужно только чтобы ты была сыта и в тепле! Только теперь до меня дошло, что засыпать вовсе необязательно, что вместо этого я могу со всем комфортом расположившись у себя в постели, сквозь прозрачный купол обсерватории смотреть-смотреть-смотреть на фантастическое зрелище почти открытого космоса, впитывая и запоминая его каждой нейронной клеткой мозга для того, чтобы уже никогда не забыть. И, возможно, спустя десятилетия рассказывать об этой волшебной ночи тем, кто родится уже после неё и никогда не увидит над собой столь глубокого и чистого небосвода. Отец устроил меня на одном из стульев в столовой, а сам отправился на кухню, где вскоре ровно загудел газ походной плиты, загремела посуда. И почти сразу в дверях затрепетал огонёк свечи, которую несла перед собой обеспокоенная Татьяна, видимо, привлечённая этими звуками. — Юля? Лев Тимофеевич? Вы ужинать собрались? Что же меня не позвали, я бы чего-нибудь приготовила! Я развела руками и кивнула в сторону кухни, где вовсю хозяйничал отец. Словно увидев это, он громко возвестил: — В лихие времена продовольствием заведуют мужчины! Уж не лишайте меня этой привилегии. Теперь руками развела Татьяна, а я указала ей на стул, приглашая разделить со мной ожидание ужина, поданного самим хозяином дома. Ожидание это, хоть и протекало в молчании, не было скучным. Я смотрела вокруг, и в слабом свете свечи, которую Татьяна поставила на стол между нами, не узнавала нашу столовую. Кажется, она стала теперь гораздо больше. Потолок поднялся, стены раздвинулись и растаяли в окружающей полутьме, а оба дверных проёма: в гостиную и на кухню, — выглядели очень далёкими, почти недосягаемыми. Стулья, стол, низко свисающая над ним хрустальная люстра и стоящие по углам массивные вазы тоже неуловимо изменились, их форма потекла, перспектива исказилась. Небывалая тишина ощущалась почти на физическом уровне и вкупе с темнотой делала привычные вещи почти неузнаваемыми. Это не пугало, но завораживало, заставляло утратить счёт времени, и я буквально подпрыгнула на стуле от неожиданности, когда из кухни в режущем свете налобного фонаря вернулся отец. — Вот! — с нескрываемой гордостью изрёк он и водрузил на стол поднос, на котором в большой сковороде скворчала глазунья из доброго десятка яиц, растёкшихся среди помидорных долек. Тут же лежали грубо нарезанные ломти хлеба и стояла открытая банка консервированного горошка. — Ну, я вижу, вы и без меня отлично справились! — Татьяна торопливо поднялась, собираясь уходить, но отец остановил её. — Поужинай с нами, Таня. Я на троих приготовил. Тонкие брови домработницы поднялись к линии волос. Мои, кажется, тоже. Второй вечер подряд отец пожелал пренебречь им же самим заведёнными порядками, это о чём-то говорит! Вот только о хорошем или о плохом? Мы втроём поужинали при свече, сидели совсем рядышком, яичницу ели прямо из сковороды, а зелёный горошек — из банки. Отец, словно оправдываясь, сказал, что не стоит пачкать лишнюю посуду теперь, когда её толком и не вымыть, но я подозревала, что ему просто захотелось воспользоваться моментом и поесть вот так по-простецки, по-походному. Мне это тоже понравилось. Мне вообще всё нравилось. Удивительное небо снаружи, которое дожидалось меня и было только моим до самого утра. Татьяна, сидящая с нами за одним столом, как полноправный член семьи. Слова отца о том, что нам с ним надо чаще общаться. То, как он брал меня на руки, укутывал пледом, и без малейшего раздражения в голосе рассказал, что Юсик пришёл к нему в кабинет и просил обязательно показать мне звёзды этой ночью. То, что все мы действительно стали ближе друг к другу. Всего несколько часов темноты и тишины сделали нас ближе друг к другу! Так может быть, оно и к лучшему? Может быть, всё это вовсе не катастрофа и не коллапс, а увлекательное приключение, из которого мы выйдем лучшими версиями самих себя? С такими мыслями после ужина я и отправилась наверх, в обсерваторию. Отец принёс туда вчерашнюю банку сгущёнки, горячий шоколад в термосе, и целую кипу одеял, из которых свил для меня что-то наподобие гнезда, пообещав, что если и завтра не будет ни электричества, ни отопления, мы начнём разбивать лагерь в саду и следующей ночью ляжем спать уже в тёплых палатках. После чего пожелал мне спокойной ночи, чмокнул в макушку, и, словно застеснявшись этого, поспешил уйти. А я осталась наедине с зияющей надо мной бездной открытого космоса, не желая упускать ни секунды этого великолепия, уверенная в том, что не сомкну глаз до утра. Может, и правда не сомкнула, не помню. Потому что, даже уснув, видела во сне всё то же невероятное небо.