Часть 15

1986 г. После того как в гулком полумраке заброшенной церкви что-то коротко прогремело, мы вчетвером резко обернулись на звук, а потом и вовсе вскочили. Да, вокруг был солнечный день, про разрушенную церковь по городу не ходило никаких страшных историй, мы не раз играли здесь раньше, но прозвучавший внутри некогда величественного и красивого здания звук всё равно показался зловещим. У Машки, её и без того большие глаза, стали совсем круглыми. Алька жалобно приоткрыла рот. Полинка наоборот сжала губы так, что они почти исчезли с лица. А я принялась нервно тыкать указательным пальцем в дужку очков, словно это могло мне помочь увидеть происходящее внутри церкви. — Что там? — было непонятно, кому из нас принадлежал этот сдавленный шёпот, но ответила на него несомненно Полинка. — Кирпичи внутри падают… со стен. Церковь же старая очень, разваливается вся. Прозвучавший недавно раскатистый звук и впрямь походил на тот, с которым на твердую поверхность падает и катится что-то угловатое. Так что Полинкино обьяснение звучало разумно. Но мне зачем-то понадобилось подвергнуть его сомнению. — Почему тогда мы раньше здесь ничего такого не слышали? — А мы будто прислушивались! — фыркнула Полинка и снова была права, ведь любое время, проводимое в этом месте до сих пор, мы посвящали играм. — Давайте уйдём? — предложила Машка, — Вдруг там кто-то есть? — Никого там нет, — Полинка демонстративно села на прежнее место, спиной ко входу в церковь, и широко зевнула, — Кирпичи внутри осыпаются, вот и всё. Машка посмотрела на меня в поисках поддержки и жалобно заметила: — Нам же всё равно пора идти дальше. Время… — Время, время… три беремя! — передразнила её Полинка, — Если ты уже со страху штанишки намочила, то куда тебе на заброшенную скважину? Машкины глаза перестали быть круглыми и зло прищурились. — А ты у нас самая смелая, значит? Ну так может сходишь посмотреть, что там? Она мотнула головой в сторону пустого дверного проёма, за которым царила таинственная полутьма. В первый момент ответа не последовало, и тогда Машка, выдержав паузу, вкрадчиво спросила: — Ну и кто тут штанишки намочил? Полинка вскочила так резко, что стоящая рядом с ней Алька испуганно отпрыгнула. — А вот и схожу! Айда со мной? Машка попятилась, пробормотала: — Дура, что ли? Чокнутая… — Ну тогда штанишки суши! — Полинка насмешливо щёлкнула языком и начала решительно подниматься по обломкам крыльца. — Ой, не надо! — пискнула Алька, а я, догнав подругу уже перед самым провалом входа, из которого, несмотря на жаркий полдень, ощутимо тянуло прохладой, схватила её за руку. — Полин, не ходи! Вдруг там правда кто-то есть? Она вырвала руку. — Вот и посмотрим! А если всего бояться, то можно прямо сейчас назад поворачивать. Ты со мной? Я беспомощно оглянулась на Машку и Альку, замерших несколькими ступенями ниже. Они отчаянно затрясли головами — в расширенных глазах плескался откровенный испуг. Многими годами позже, вспоминая этот день, я поняла, что напугала нас не разрушенная церковь и не раздавшийся в её покинутой тишине странный звук. Но мы безошибочной детской интуицией, ещё не заглушённой взрослым опытом, чувствовали затаившуюся там угрозу. Чувствовала её и Полинка, и шла туда именно поэтому. Она тоже боялась, просто в отличие от нас избрала своей защитой не бегство, а нападение. — Я поднимусь до колокольни и помашу вам сверху, — сказала она, смерила нас напоследок презрительным взглядом, и шагнула в темноту. Я невольно сделала несколько шагов следом, но остановилась, не смея переступить через массивный деревянный порог, сгнивший от времени. Старательно поморгала, заставляя глаза быстрее привыкнуть к царящему за ним полумраку. Это не составило труда — в церкви было вовсе не так темно, как казалось снаружи. В узких вертикальных окнах под потолком виднелось голубое небо, часть когда-то украшенного мозаикой купола провалилась, и узкие солнечные лучи многочисленными нитями висели в воздухе, бросая яркие пятна на кирпичное крошево, на валяющийся тут и там мусор, на обломки чего-то, возможно когда-то бывшего церковной мебелью. Перепрыгивая через всё это, Полинка быстро шла к дальней стене, у которой начиналась крутая лестница на второй этаж, с давно обвалившимися деревянными перилами. — Полин, вернись! — крикнула я сдавленным голосом, боясь потревожить сонную тишину мёртвого строения, но эта моя последняя попытка образумить подругу возымела противоположное действие и лишь подстегнула её. Полинка ускорила шаги, почти бегом начала подниматься по крошащимся от времени ступеням, и исчезла из виду. Шёпотом выругавшись, я спустилась с крыльца к Машке и Альке, которые стояли рядом на траве, запрокинув головы, ладонями прикрывая глаза от солнца, и смотрели вверх — ждали когда Полинка, как и обещала, покажется на колокольне. Мне ничего не оставалось кроме как присоединиться к этому ожиданию. Не знаю сколько времени прошло, но вряд ли много — скорее, очень даже мало, потому что мы не успели по-настоящему забеспокоиться. И удивились, когда, вместо того чтобы помахать нам с колокольни, Полинка как ни в чём не бывало, появилась на крыльце. Алька обрадованно вскрикнула, мы с Машкой не сдержали вздохов облегчения. Правда Машка тут же приняла насмешливый вид и, дождавшись, когда Полинка присоединится к нам, с притворной заботой в голосе спросила: — А чего ты наверх не пошла? Что, постояла немного внутри, и обратно? Я пихнула Машку локтем, боясь что Полинка сейчас опять разозлится и, чего доброго, впрямь решив довести начатое до конца, вернётся в церковь. Но она, непривычно бледная и странно притихшая, тихонько сказала: — Я не пошла выше второго этажа. Там висит собака. — Что?! — хором воскликнули мы с Машкой, а Алька придушенно пискнула. — Собака, — спокойно повторила Полинка, — Кто-то повесил собаку. У неё нет глаз и отрезаны передние лапы. Повисла тишина, нарушаемая лишь стрёкотом кузнечиков в траве. — Врёшь! — наконец потрясённо выдохнула Машка. Полинка пожала плечами. — Сходи, проверь. Она оставалась серьёзной, но уголок широкого рта насмешливо дёрнулся. Подруга прекрасно понимала, что ни одна из нас не осмелится зайти в заброшенную церковь, особенно после её рассказа. Я уже упоминала, что к животным в те времена было другое отношение и сам факт того, что кто-то повесил собаку, никого бы не удивил. Даже отсутствие у несчастной глаз и лап не казалось чем-то невозможным (вспоминаем Карастецкого и его шайку), но пугало то, что это сделали в церкви, пусть даже давно заброшенной и поруганной. Наверное сейчас уже ни для кого не секрет, что и в Союзе оставалось много верующих. Причём это были не только старики, бесстрашно заявляющие: «С богом жили, с богом и умрём», но и люди среднего возраста. Вдали от столицы, вдали от областных центров, в деревнях и сёлах, в маленьких рабочих городках, к коим относилась и Верхняя Руда, пусть никто уже не ходил в бывшие храмы и церкви, где-то разрушенные как наша, где-то отданные под склады, но к ним продолжали относиться с долей уважения. Кому же пришло в голову в таком месте истязать, а потом убить собаку? Зачем? Почему именно здесь? Так что проверять правдивость Полинкиных слов ни одна из нас и не подумала — мы просто стояли и смотрели друг на друга. До тех пор, пока из церкви снова не раздался раскатистый грохот, похожий на падение с высоты чего-то тяжёлого. Алька взвизгнула, Машка прижала ладонь ко рту, а мы с Полинкой резко обернулись к тёмному провалу церковных дверей, возвышающихся над нами, и зачем-то присели. Шелестящее эхо пометалось под высокими сводами, как стая летучих мышей, и наступила тишина. Но она больше не могла нас успокоить. — Так кто-то есть… — прошептала я, медленно выпрямляясь, — Полин, там всё-таки кто-то есть! — Это собака! — с нотками истерики в голосе пискнула Алька, — Это та собака упала на пол! Не знаю каким образом в маленькой Алькиной голове родилась такая жуткая фантазия, но она оказалась заразительна. Воображение тут же нарисовало мне безглазую собаку с верёвкой на шее, ковыляющую на культях лап по битым кирпичам к выходу из церкви. К нам… — Бежим! — скомандовала Полинка, подхватила с земли свою сумку, и бросилась вниз по склону холма. Мы рванули следом, гонимые поднимающейся из глубин разума волной паники, помноженной на инстинктивное стремление держаться как можно ближе друг к другу. Уже на ходу я ухватила за руку Альку, чтобы мелкая не отстала, и тащила её на буксире до обочины дороги, где мы наконец и остановились, тяжело дыша. Оглянулись на церковь. Разумеется никакая мёртвая собака оттуда не появилась и за нами не гналась. Вокруг было так же тихо и жарко, так же монотонно свиристели кузнечики в траве и ржали на конном дворе лошади. — Тьфу на вас! — сообщила Машка плачущим голосом, — Додумались в таком месте страшные истории рассказывать! Вот и накаркали! Я хотела напомнить о том, что это именно она и захотела страшных историй, но ещё не отдышалась после нашего спринта на короткую дистанцию. — Да не ной! — скривилась Полинка, — Никто ничего не накаркал. Кирпичи там из стен выпадают, я же говорила. — А чего тогда драпала впереди всех? — Я не драпала. Просто уже пора идти дальше. А вы если здесь так перепугались, то что с вами в лесу будет? Пока возмущённая Машка не могла найтись с ответом и хлопала губами, Алька тихонько возразила: — В лесу не страшно, в лесу хорошо. Я люблю лес. Когда папа дома пьёт, я часто в лес ухожу, у меня там есть своё тайное место. Она как-то устало, очень по-взрослому вздохнула и нам стало неловко, подкалывать друг друга расхотелось. Вместо этого мы снова посмотрели на церковь, которая теперь, когда больше не была рядом с нами, уже не казалась таящей угрозу. Силуэт колокольни плыл на фоне редких облаков и выглядел невесомым, словно вырезанным из бумаги. — А может бог правда есть? — задумчиво спросила Машка, ни к кому из нас не обращаясь, — И почему он тогда разрешил людям сломать церковь? — Бабка говорит что после смерти мы все будем гореть за это в аду, — мрачно сообщила Полинка, поддавая коленом свою сумку, в которой звякали полупустые бутылки с водой. — А мы-то здесь при чём? — возмутилась я, — Мы, что ли, церковь ломали? — А это неважно. Все будут наказаны. — Дура твоя бабка, — сообщила Машка, но её голос прозвучал неуверенно, — Ведь если бог всё-таки есть, то он же наверно очень умный. Он не станет наказывать тех, кто не виноват. Я подумала о войнах, о преступлениях, о повешенной собаке на втором этаже церкви, о маленькой Альке, вынужденной прятаться в лесу от пьяного отца. И сказала: — А если бог не умный? И не добрый? Если он наказывает вообще просто так, потому что ему это нравится? Мысль была страшной и я ждала возражений, я хотела их услышать, но Полинка и Машка лишь внимательно посмотрели на меня и снова подняли взгляды на церковь, возвышающуюся над нами на холме. Зато отозвалась Алька. Беззаботно, но по-своему мудро. — А может никакого бога и вправду нет. А может есть, и он добрый. А может быть, ему вообще не важно что мы делаем. И зачем об этом сейчас думать? Всё равно ведь до смерти и наказаний ещё очень далеко. — А ведь и правда… — вслух подумала я, не скрыв облегчения в голосе. И Алька, которой оставалось жить меньше восьми часов, кивнула и улыбнулась.