Часть 16

2019 г. Автостанция встретила нас солнечной тишиной и безлюдием. Немногочисленные пассажиры, дожидающиеся автобуса, укрылись от начинающейся жары в крошечном зале ожидания. На моей памяти в этом зале почему-то всегда стояла прохлада, ещё тогда, когда никаких кондиционеров и в помине не было, поэтому детьми мы любили заскочить туда во время передышки от игр. Но в окне билетной кассы почти всегда сидела одна и та же сердитая тётенька, которая покрикивала на нас за громкие разговоры, так что сидеть на деревянных, жёстких и спасительно холодных креслах приходилось в тишине, под отчётливое тиканье больших настенных часов… Мы пересекли пустую дорогу и я уже хотела предложить подругам зайти внутрь здания автостанции, чтобы посмотреть, осталось ли там всё прежним или нет, но мой взгляд упал на бетонный поребрик у забора. Тот самый, где тридцать три года назад мы сидели до и после того, как спасли Альку от компании Карастецкого. Поребрик остался таким же, каким я его помнила, причём на удивление отчётливо. Пыльный, чуть заваленный назад, местами выщербленный, сколотый в местах стыков. Я знала даже, что, если сейчас подойти и прикоснуться к его шершавой поверхности, то она, несмотря на жару вокруг, окажется ещё прохладной, ещё хранящей свежесть прошедшей ночи. На миг нестерпимо захотелось так и сделать, но я застеснялась подруг, для которых этот поребрик был всего лишь поребриком, одним из сотен, как выразилась Полинка, набивших оскомину деталей городского пейзажа. И мы прошли мимо него, чтобы встать в тени здания автостанции. Машка закурила. После выпитой банки пива она выглядела заметно посвежевшей. Я ей даже позавидовала, поскольку сама до сих пор чувствовала мутящую слабость и с тоской подумала о том, что скоро придётся трястись по местным, далёким от идеальности дорогам на автобусе, что вряд ли понравится моему капризному вестибулярному аппарату. — Тут с общественным транспортом как теперь? А то ведь раньше по часу можно было автобус ждать. — Нормально, — успокоила Полинка, — Интервал двадцать минут. Ещё и на Тагил через Краснорудинск автобусы пустили. Здесь, как завод закрылся, работы совсем не стало, вот все и поехали на заработки кто в Тагил, кто в Ёбург. Без автобусов никак. Словно в подтверждение её слов в конце улицы и впрямь показался автобус. Я была готова к тому что это будет один из всё тех же жёлтых ЛиАЗов, запомнившихся с детства, но, видимо, даже здесь эти труженики уже отбегали своё. Впрочем, замена была немногим лучше. В облаке пыли к нам приближался так называемый ПАЗик, маленький, квадратный, и, если меня не подводила память, ужасно тряский. При виде него желудок сделал попытку эвакуироваться из тела через рот и я зажмурилась, пережидая приступ накатившей тошноты. — Что, хреново? — посочувствовала Машка. — Надо было и тебе пива взять. Я глубоко подышала и открыла глаза. — Да меня всегда укачивает в транспорте. Хоть с пивом, хоть без… Автобус приблизился, из дверей автостанции показались другие пассажиры. В основном это были старушки с корзинами и теми самыми тряпичными хозяйственными сумками, о существовании которых я уже успела позабыть. Мы пропустили их вперёд и, хотя свободные места оставались, встали на задней площадке, держась за поручни, как и в прошлый раз. Задняя площадка ПАЗика была не такой просторной, как у древних ЛиАЗов и не имела широких окон, столь привлекательных для нас в детстве, но сидеть всё равно не хотелось. Обилетила нас пожилая кондукторша, что тоже выглядело чем-то удивительным и даже трогательным, поскольку до сего момента я была уверена что представители этой профессии уже повсеместно вытеснены валидаторами. Автобус тронулся и почти сразу немилосердно затрясся по дороге, которую, судя по ощущениям, не ремонтировали все тридцать три года, что меня здесь не было. Чтобы хоть как-то отвлечься от подступающей тошноты я стала смотреть на убегающую назад улицу. Подумать только, даже деревянные послевоенные бараки до сих пор стояли на своих местах! Лишь некоторые из них оказались уже нежилыми и тоскливо провожали проезжающий мимо автобус пустыми глазницами окон. Остальные, бросающиеся в глаза изменения, были незначительными. Разве что немногочисленные заведения сменили свои вывески, да тут и там на фасадах покосившихся домов сияли белизной пластиковые стеклопакеты, что выглядело несколько нелепо. Скоро автобус свернул к плотине и нам навстречу засиял под солнцем пруд, на дальнем берегу которого всё так же возвышались пологие сопки. Я порадовалась тому, что лес на их склонах не вырубили и он выглядел, кажется, даже гуще, чем раньше. — Едем сразу до татарского кладбища? — деловито спросила Машка, дыша на нас пивными испарениями. На что, выглядевшая далеко не так бодро, Полинка хмуро ответила: — Нет. До конного двора. Оттуда пойдём пешком. — А это ещё зачем? Лишнюю остановку пилить пешком по жаре, ты гонишь, что ли? Я хотела было присоединиться к Машкиному возмущению, но почувствовала особенно жестокий приступ тошноты и подумала, что идея выйти из автобуса пораньше не так уж и плоха. Полинка набычилась, сжала свой широкий лягушачий рот в упрямую черту и сказала то же, что и вчера. — Всё должно быть как в прошлый раз. — Ты чокнулась, — подвела итог Машка, но, видимо, уже поняв, что спорить с нашей подругой бессмысленно, больше не возражала и до конного двора мы доехали в молчании. Почти все старушки к тому моменту уже повыходили из автобуса и никто, кроме нас, не сошёл на остановке, которая оказалась точно такой же, какой я её помнила с детства. Давно некрашеный жестяной козырёк над деревянной скамейкой и накренившейся урной — одной из тех, что в детстве почему-то напоминали мне разинувших рот птиц на одной ноге. Встав в тень этого козырька, я посмотрела туда, где когда-то был конный двор — место притяжения всей Рудинской детворы. От него остался лишь заросший сорянками пустырь, на котором виднелись полуразрушенные длинные строения с узкими горизонтальными бойницами окон и облупившейся белой штукатуркой — бывшие конюшни. — Что случилось с лошадьми? — спросила я, не оборачиваясь к подругам. За спиной раздалось щёлканье Машкиной зажигалки, потом Полинка хмуро ответила: — Да сейчас разве узнаешь? Их не стало ещё в начале девяностых, когда Союз развалился, а с ним — и всё государственное хозяйство. Надеюсь всё-таки, что их частникам распродали, а не пустили на колбасу. — И что, с тех пор здесь так ничего и не было? — Не-а. А что здесь может быть? — Никто даже не пытался землю купить? — А на кой она нужна? Земли пустой здесь и без этих развалин хватает. Разговор выходил грустным и бессмысленным, и я замолчала. Попыталась отыскать взглядом то место, где когда-то смирная лошадка катала по кругу сияющую улыбкой синеглазую девочку с двумя тощими косичками, но теперь тут всё выглядело слишком одинаковым, а от изгороди, возле которой мы тогда стояли, ничего не осталось. Наверное, можно было бы пройти по пустырю и отыскать в траве неглубокую канаву, через которую Альку перенёс тот самый мужчина в огромных резиновых сапогах, что сжалился над дочерью алкоголиков и подарил ей несколько минут счастья, но зачем? Я не хотела запоминать это место таким, каким оно стало сейчас, поэтому отвернулась от неряшливо белеющих посреди травяных зарослей развалин и тихонько сказала подругам: — Пойдёмте.