Часть 17

1986 г. Отдохнувшие и подкрепившиеся у церкви, до татарского кладбища мы дошли, даже не заметив расстояния. И замедлили шаги только когда оно уже надвинулось на нас, заслоняя солнце густыми еловыми кронами. Татарское кладбище было очень старым, заросшим, и большим. На нём давно уже никого не хоронили — все рудинские покойники вне зависимости от национальности и вероисповедания отправлялись теперь на новый погост на другом конце города. Здесь же люди появлялись всё реже и реже. И в отличие от разрушенной церкви слухи про татарское кладбище по городу ходили всякие, причём не только среди детей. Но несмотря на зловещую репутацию этого места, я здесь, конечно, бывала раньше. И вдвоём с Полинкой во время наших путешествий, и вместе с Машкой, которая идти на само кладбище отказывалась, так что в основном мы просто бродили вдоль решётчатой ограды. Смотрели на старые памятники с мутными фотографиями и полустёршимися надписями, на почерневшие от времени резные полумесяцы, на заброшенные, просевшие в землю могилы, за которыми давно никто не ухаживал. Здесь всегда была тень и тишина, в кладбищенскую чащу уводили узкие извилистые тропинки, один раз мы видели на дереве почему-то не спящую днём сову. Но ничего такого, что подтверждало бы мистические слухи, гуляющие по городу о татарском кладбище, замечено не было, поэтому и сегодня оно нас не пугало. Тем более, что стоял солнечный день, а кладбищ, как всем известно, стоит опасаться только ночью. Полинка с важным видом глянула на свои замечательные часы «Заря». Нахмурилась. — Ого. Засиделись мы у церкви. Уже почти два. Ещё кладбище обходить… давайте срежем напрямую? — Напрямую — это как? — осторожно спросила Машка, — Через само кладбище что ли? — Ну. Если пройдём его насквозь, то с той стороны выйдем на железную дорогу, и по ней уже двинем до переезда. Так получится быстрее. Полинка была права. Татарское кладбище имело форму широкой полосы между городской окраиной и железнодорожным полотном. Огибать его значило потерять время. Но если не огибать… — Ой… — пискнула Алька, — Может не надо? Говорят, там можно заблудиться. Полинка раздражённо закатила глаза. — Где ты здесь заблудишься? Если пойдём всё прямо-прямо, то скоро выйдем с той стороны, никуда не денемся. — А я тоже слышала, что можно заблудиться, — неуверенно поддержала Альку Машка, — Что можно там весь день ходить и даже не заметить времени. Вроде даже люди пропадали. — А вы слушайте больше, дуры! — теперь уже откровенно психанула Полинка, — Таких, как моя бабка! Она тоже рассказывала, будто кто-то однажды пошёл на это кладбище, да так оттуда и не вышел. А сказать, кто именно это был и когда, не смогла. Вы правда в такое верите? А ещё пионерки! Алька несмело шмыгнула носом. — Я ещё не пионерка. И ведь люди не просто так рассказывают. Тем более взрослые. Взрослые придумывать не станут. — Да в основном только взрослые и придумывают! Озвучив эту истину, всю мудрость которой я поняла лишь годы спустя, Полинка решительно двинулась к кладбищенской ограде. Обронила через плечо: — Вы можете шуровать в обход, если хотите, а я вас с той стороны на рельсах подожду. Заодно и отдохну. Я посмотрела ей вслед, посмотрела на Машку и Альку с одинаково приоткрытыми ртами, и подумала, что идти в обход действительно придётся гораздо дольше, а часть пути проляжет через поле, поросшее репьём и крапивой. Да и солнце уже жарило с неба так, что зеленоватая тень кладбища с его прохладой и утоптанными тропинками теперь выглядела почти заманчиво. — А правда, пойдёмте? Нас же много, чего бояться? Машка поколебалась ещё пару секунд, потом взяла Альку за руку и двинулась за Полинкой. Я пропустила их перед собой, и вот так друг за дружкой мы и пересекли границу, отделяющую мир живых от мира мёртвых. Эти два мира заметно отличались друг от друга. За спиной остался солнечный простор под голубым небом, а прямо перед нами куда ни глянь взгляд упирался лишь в бесконечные оградки и памятники, да в растущие между ними покрытые мхом еловые стволы. Зато здесь действительно было прохладнее. Полинка обернулась лишь раз, убеждаясь что мы следуем за ней, и уверенно направилась вглубь кладбища. Двигаться приходилось гуськом — тропинки, вьющиеся между участков, были очень узкими, а местами и вовсе неразличимыми в траве. Мы шли по ним зигзагами, несколько раз заложили какие-то совсем уж немыслимые крюки, и с каждой минутой окружающее всё больше напоминало мне замысловатый лабиринт. Какое-то время ещё получалось удерживать в уме примерное представление о том, с какой стороны мы пришли, но очень скоро самые разные и в то же время одинаковые памятники, венки, столики со скамейками и могильные плиты закружились вокруг меня зловещим хороводом, спутав стороны света и лишив любой возможности ориентироваться. Теперь я продолжала путь, уповая лишь на Полинку, которая всё так же уверенно двигалась впереди, что позволяло надеяться на то, что она по-прежнему знает куда идти. Тем более, что она всегда это знала. Везде, куда бы и с кем бы мы ни ходили, именно Полинка лучше всех прокладывала дорогу даже в незнакомых местах, словно перед глазами у неё неизменно маячила невидимая для других стрелка компаса, указывающая верное направление. Увы, не в этот раз. Постепенно моя лучшая подруга начала замедлять шаги и наконец остановилась, растерянно озираясь. Машка и Алька догнали её, я догнала их, и какое-то время мы стояли молча, не смея озвучить то, что все четверо уже поняли. Алька первая не выдержала неизвестности. Её голос дрожал. — Мы заблудились? — Вот ещё! — тут же вскинулась Полинка, — Нам вон туда! Просто эти тропинки сбивают с пути, они слишком… кривые! Надо идти не по ним, а просто прямо. И, осуществляя заявленное, она решительно перешагнула ближайшую оградку и зашагала через чей-то участок, едва не наступив на могилу. — Ой… так же, наверно, нехорошо? — испуганно спросила Машка, тем не менее, послушно следуя за ней. Вцепившаяся в её руку Алька тоже не отстала. А я и подавно уже не думала о том, что хорошо, а что плохо, и желала лишь скорее выбраться с кладбища, поскольку подозревала, что уверенность Полинки — напускная, и на этот раз она знает дорогу не лучше нашего. Похоже, Машку терзали те же сомнения, потому что не пройдя и минуты в тишине, она предположила: — Надо прислушиваться. Здесь же кто-то должен быть… ну кто-то же, наверно, тоже пришёл сегодня на кладбище? Спросим и нам подскажут куда идти. — Да нет здесь никого! — Полинка выглядела тем более раздражённой, чем дольше мы шли, — Сюда вообще редко кто приходит. К сожалению, с этим пришлось согласиться, потому что участки, которые мы проходили, в основном выглядели пусть не совсем запущенными, но давно не посещаемыми. Венки на них выцвели, могилы заросли сорной травой, у памятников не стояли в банках свежие цветы. А ещё здесь было так тихо, что Машкино предложение прислушиваться прозвучало как насмешка — любое человеческое присутствие мы бы и так услышали издалека. — Почему не поют птицы? — озвучила я неясную тревогу, начавшую зарождаться в глубине души, — Столько деревьев и совсем нет птиц? Разве так бывает? Полинка впереди замедлила шаг, повертела головой. — Тут же одни старые ёлки. Наверно птицы их не любят. Да и темно для птиц. Вокруг были не одни ёлки. Ещё среди могил росли осины, ольха, и реже — берёзы (разбираться в растительности меня научил папа-геолог и я этими знаниями гордилась), но вокруг действительно было темно. Сумрачно настолько, что даже не верилось в то, что где-то там наверху, над густыми древесными кронами, по-прежнему светит жаркое полуденное солнце. Я задрала голову. Солнце конечно было на месте, его колючие лучи тут и там пробивались сквозь хвою и листья, но выглядели странно приглушенными, словно всё кладбище накрывал некий колпак из мутного стекла, не позволяющий свету проникать под него такими же ярким и чистым, каким он был за его пределами. А потом терзающая меня неясная тревога переросла в откровенный испуг, когда вдруг пришло осознание того, что солнце висит впереди — прямо по курсу нашего движения, хотя, когда я преодолевала кладбищенскую ограду, то видела свою тень прямо перед собой. А значит, сейчас мы шли обратно, шли туда, откуда и пришли! Но ведь в таком случае нам уже давно пора было снова выйти к дороге или хотя бы увидеть впереди просвет между деревьями. — Подождите! Мы идём не в ту сторону! Подруги остановились и повернулись ко мне. Машка и Алька выглядели испуганными, Полинка — раздражённой. — Ну что ещё? — Солнце! Солнце светило нам в спину, когда мы заходили на кладбище! А сейчас оно впереди нас! — Так это… время же прошло, — Полинка из последних сил делала вид, что всё под контролем, — Вот солнце и переместилось. — Вот именно что время прошло! Нам давно пора уже выйти хоть куда-нибудь! — И что предлагаешь? — Это ты нам скажи, — Машка смотрела на Полинку в упор, явно давая той понять, что всё происходящее с нами сейчас — следствие её решения и её упрямства, а, следовательно, и её вина. Полинка глаз не отвела и теперь они буравили друг друга недобрыми взглядами. Только Алька стояла, безучастно опустив голову и теребя подол платья над голыми ногами, уже покрытыми свежими царапинами и укусами насекомых. Тогда я впервые подумала о том, что возможно нам действительно не стоило брать её с собой. Что наше путешествие может оказаться дольше и труднее, чем представлялось вначале. Что будет лучше, если мы выйдем обратно к дороге, где сможем посадить Альку на автобус и отправить обратно в город. Я уже собиралась озвучить эти мысли, когда Полинка ткнула пальцем куда-то в сторону и скомандовала: — Идём туда. — Да? А почему не туда? — Машка конечно тут же указала в противоположном направлении. — Ну ты иди туда, если хочешь. — И пойду! — И иди! — Да перестаньте! — я топнула ногой, а сама всё ещё смотрела на Альку. На её поникшие плечи и исцарапанные ноги, — Сейчас вообще уже без разницы куда идти. Главное — прямо. Если будем всё время держаться одного направления, рано или поздно выйдем куда-нибудь. — Вот именно — куда-нибудь! — ответила Машка вроде бы мне, но на самом деле Полинке, — А потом всё равно придётся обходить кладбище! А я с самого начала говорила, что нужно было идти в обход! «Нормальные герои всегда идут в обход» — завертелась у меня в голове строчка из популярной тогда песенки, а с губ сорвалось нервное хихиканье. Подруги синхронно повернулись ко мне с таким комичным возмущением на лицах, что стало ещё смешнее. — Ну и чего ржёшь? — спросила Машка, явно готовая теперь спустить собак и на меня. А я, тоже раздосадованная нашей задержкой, хотела уже ответить что-нибудь колкое, но снова посмотрела на поникшую Альку и вместо этого сказала: — Давайте отдохнём? Заодно подумаем что делать. — Где отдохнём? — сразу спросила Полинка, кажется, обрадованная возможностью сменить тему, и огляделась по сторонам, — Ну разве что вон… можно посидеть. Она двинулась между участков и мы шли за ней, пока не увидели прямо перед собой массивную чёрную ограду, чьи угловые столбики были увенчаны чугунными шишечками. Внутри ограды, помимо могилы и мраморного памятника над ней, обнаружился врытый в землю деревянный столик. С двух сторон от него тянулись скамейки, которые и углядела издалека Полинка. Она по-хозяйски открыла миниатюрную калитку, вошла на участок, поманила нас к себе. — А хозяин не рассердится, что мы сюда вот так… без спросу? — шёпотом спросила Алька и я невольно покосилась на памятник с неразборчивой выцветшей надписью. Над надписью серел овал чёрно-белой фотографии, с которого строго смотрело бородатое и чернобровое лицо. Смотрело недобро, без улыбки, и я поспешила отвести взгляд. — Аля, иди сюда, отдохни, — позвала Машка и сама села за деревянный стол, окрашенный под цвет ограды траурной чёрной краской. Устало опустила лицо в ладони. Алька пристроилась рядом с ней, я и Полинка — напротив. И воцарилась тишина. Странная, кажущаяся неестественной тишина, в которой не пели птицы, не жужжали насекомые, и даже ветер не шелестел в еловых кронах, закрывших небо над нашими головами. Я старалась смотреть перед собой, но сама невольно косилась и косилась в сторону памятника, на угрюмое бородатое лицо. Мне казалось что я чувствую его взгляд на своей щеке и было страшно встретиться с ним глазами, но ещё страшнее — упустить из поля зрения. Словно на фотографии что-то могло измениться за то время, что я её не вижу. Чтобы хоть как-то отвлечься, я попыталась прочитать имя, фамилию и отчество, выгравированные под фотографией, но они были такими по-мусульмански заковыристыми, что пришлось отказаться от этой затеи. Кажется подругам тоже было неуютно перед этим памятником, под этим хмурым взглядом, который словно гнал незваных гостей прочь от своего последнего пристанища. Первой не выдержала, как это ни странно, Полинка. — Блин, пойдёмте отсюда, а? А то вон как зырит… И я восхитилась смелостью, которую она сумела проявить даже в испуге. Лично мне самой никогда не хватило бы духу признаться подругам в том, что меня пугает чья-то фотография, пусть даже это фотография покойника на старом кладбище, где мы, кажется, безнадёжно заблудились. — Да, давайте уйдём! — подхватила Алька. — Нельзя в такие места без спросу… теперь он рассердился. — Извините нас, пожалуйста, — поднимаясь со скамьи, пробормотала Машка в сторону памятника, и никто из нас не усмехнулся, никто на этот раз не вспомнил про то, что мы пионерки, которым не пристало бояться рассерженных мертвецов. Почти на цыпочках мы покинули негостеприимную могилу, но не успели сделать и нескольких шагов прочь, как где-то неподалёку раздался отчётливый звук. Я уверена, что такой звук знаком каждому, кто живёт не в голой степи или не в пустыне. И спутать его с чем-либо другим невозможно. Треск сухой ветки под чьей-то неосторожной ногой. На секунду мы замерли. Не знаю как подруг, а меня с макушки до пят будто пробило разрядом электричества, волоски по всему телу встали дыбом, во рту появился привкус железа. Если подумать логически, то такой испуг ничем не был обоснован — в конце концов мы находились не в дремучем лесу, где могут ходить одни медведи и снежные человеки, а на кладбище — пусть старом, пусть запущенном, но регулярно принимающем у себя людей, приходящих сюда погрустить о давно ушедших близких. И нам бы наоборот следовало обрадоваться, ведь люди могли подсказать дорогу, но вместо этого мы испытали лишь цепенящий страх, идущий из глубин подсознательного, совсем как недавно возле входа в церковь. Мой взгляд заметался по сторонам. Оградки. Памятники. Полумесяцы. Стволы сосен. Стволы осин. Кусты. Блеклые пятна венков. И ничего, кроме этого. Ничего и никого. — Кто здесь?! — вдруг крикнула рядом Полинка. Наверняка она хотела сделать это грозно, но получился почти визг, как плетью стегнувший по нашим и без того натянутым нервам. — Бежим отсюда! Кажется это был Машкин голос, потом я так и не смогла вспомнить. Но определённо не Алькин, поэтому вполне может быть, что даже мой. И мы побежали. Уже не разбирая дороги, не придерживаясь тропинок, просто ломанулись напрямую без какого-либо направления, движимые лишь общим желанием оказаться подальше от источника звука, так нас напугавшего. Перепрыгивали через оградки и даже через могилы, прорывались напрямик сквозь кусты, петляли между деревьями, и неизвестно сколько ещё длилось бы это паническое бегство, но Алька сначала начала отставать, а потом и вовсе растянулась поперёк чьей-то, на вид совсем заброшенной могилы, при этом вскрикнув негромко, но так жалобно, что это нас отрезвило. Одновременно затормозив, мы сначала остановились, а потом кинулись назад. Даже Полинка поспешила на помощь нашей младшей спутнице, которую изначально так не хотела брать с собой. А когда мы подняли Альку с земли и я увидела её в кровь ободранные колени, то снова подумала что в этом подруга оказалась права. — Ой, блин! — Машка принялась гладить Альку по голове, словно та была совсем малышкой, — Больно? Потерпи, сейчас я найду подорожник. Она зашуршала в траве, а мы с Полинкой помогли Альке сесть на ближайшую лавочку и вместе принялись дуть на острые ободранные коленки. Она не плакала и выглядела уже не перепуганной, а, кажется, даже довольной. Это позже я поняла, что о бедняжке никто никогда не заботился, никто не искал для неё подорожники, никто не дул на свежие ссадины. Она росла как крапива под забором, не просто безразличная своим родителям, братьям и сёстрам, но и нежеланная — уже достаточно большая, чтобы считаться лишним ртом, но ещё слишком маленькая для того, чтобы отрабатывать съеденное. И поэтому в те минуты, когда мы хлопотали вокруг неё — обтирали кровь, гладили по голове и утешали — она, несмотря на боль и страх, была счастлива. По крайней мере мне хотелось в это верить все те долгие годы, последовавшие за сегодняшним днём, разделившим наши жизни на до и после… Когда подорожники были найдены и налеплены на обе Алькины пострадавшие коленки, мы присели рядом с ней и стали думать о том, как быть дальше. — Там кто-то был! — говорила Машка, оглядываясь туда, откуда мы прибежали. — Не было! — спорила с ней Полинка, не то действительно так считая, не то просто из вечного своего чувства противоречия. Сама же я отчётливо помнила раздавшийся за деревьями хруст сухой ветки, именно такой, как если бы на неё наступили, ломая пополам. Но сейчас уже не понимала почему мы так испугались. Ведь даже если там кто-то и был, что с того? Всего лишь один из посетителей кладбища прошёл неподалёку. И всё же, всё же… — Надо выбираться отсюда. На это заявление не возразила даже Полинка, что, впрочем, никак не облегчало поставленной задачи. Я снова посмотрела вверх. Теперь солнце бросало свои лучи сквозь ветки слева от нас, и я, вспомнив прочитанные книжки про индейцев и их способ придерживаться нужного направления, решила проявить инициативу. — Значит так. Сейчас встаём и идём прямо. Так, чтобы солнце всё время светило нам в левую щёку. Куда-нибудь да выйдем. Других предложений ни у кого не было и подруги принялись послушно подниматься. Алька отбросила измазанные кровью подорожники и даже не поморщилась, спрыгнув с лавки. Мы тоже больше не беспокоились о её ранах — разбитые колени во времена нашего детства были делом обыденным, долго о них никто не помнил. Снова гуськом, но уже спокойно и размеренно, мы зашагали сквозь зелёный сумрак, не забывая сверяться с солнцем. Меня тянуло окликнуть Полинку, чтобы спросить сколько там времени натикало на её чудесных часах «Заря», но я откладывала этот момент, боясь услышать что дело идёт к вечеру и впасть в беспорядочную спешку, которая не принесёт нам ничего кроме глупой суеты и нервотрёпки. А ведь мы так хорошо шли. Хорошо, но недолго. Внезапно Машка издала кудахчущий звук, замерев на полушаге. Я проследила за её остановившимся взглядом, и почувствовала как сердце ухнуло в пятки. В нескольких метрах от нас за кованной оградой, украшенной с углов чугунными шишечками, высился памятник из серого мрамора. А с него, с овальной чёрно-белой фотографии враждебно смотрел уже знакомый нам бородатый мужчина с нечитаемым мусульманским именем. Мы уставились на него как на привидение. Мгновенно вернулся цепенящий страх. И, кажется, на этот раз нам было чего бояться, ведь солнце по-прежнему бросало зайчики на мою левую щёку, а значит с курса мы не сбились, не могли сбиться. Однако же каким-то жутким и необъяснимым образом вернулись к исходной точке своего бегства. Что-то коснулось руки и я чуть не вскрикнула, но вовремя увидела, что это всего лишь напуганная Алька цепляется за мою ладонь. — Мы ходим кругами! — громко возвестила Полинка, на вид скорее раздосадованная, чем напуганная. Машка замотала головой. — Но этого не может быть! Мы всё время шли прямо! А Алька прошептала, ткнув пальцев в зловещую фотографию, не сводившую с нас почти живых глаз. — Это он. Он нас водит. Не отпускает… — Ерунды не болтай! — рявкнула Полинка, а Машка, вдруг резко повернувшись к ней, плаксиво закричала: — Не ори на неё! Сама затащила нас сюда! Говорили же тебе, что здесь можно заблудиться! Что здесь люди пропадают! Вот так вот плутают и уже никогда не выходят! Я ожидала что Полинка взорвётся, снова велит не болтать ерунды на этот раз уже Машке, но подруга выглядела непривычно растерянной. Даже её широкий рот больше не был сжат упрямой чертой, а беспомощно приоткрылся. И это напугало меня, пожалуй, больше всего остального. Машка, уже готовая к жёсткому отпору, но не получившая его, тоже растерялась. И неизвестно как долго ещё мы бы топтались на месте, не зная что предпринять в такой, прямо скажем, нестандартной ситуации, но неестественную кладбищенскую тишину вдруг снова нарушил посторонний звук. На этот раз не вкрадчивый хруст ветки под чьей-то невидимой ногой, а пришедший со стороны громкий и удивительно близкий гудок тепловоза. А сразу за ним — приближающийся стук колёс. — Поезд! — взвизгнула я. — Железная дорога! — подхватила Полинка, тыча указательным пальцем в направлении звука. Машка же не стала тратить слов, а схватив Альку за руку, первой рванулась с места. И мы опять бежали мимо оградок и могил, но на этот раз гонимые не страхом, а радостным возбуждением. Шум поезда — такой знакомый, такой реальный — словно снял морок с окружающего нас пространства и оказалось вдруг, что на кладбище не так уж и темно, не так уж и тихо, что деревья растут не слишком густо, а тропинки вовсе не такие заросшие и путаные, какими выглядели совсем недавно. Стук колёс звучал не меньше минуты, видимо, на наше счастье мимо проходил длинный товарный состав, а не электричка или пассажирский. И когда всё-таки начал стихать, откатываясь вдаль, мы уже видели впереди просвет между деревьями, а за ним — солнечный простор под голубым небом. Уставшие, запыхавшиеся, исцарапанные хлёсткими ветками кустов, но невыразимо счастливые, мы вывалились из кладбищенской тени к решётчатой ограде, отделяющей мир мёртвых от мира живых. Протиснули себя между её прутьев и без сил повалились на широкую полосу изумрудной травы, что пролегла между территорией кладбища и пологой железнодорожной насыпью.