Часть 18

2019 г. От конного двора, как и было запланировано, мы двинулись уже пешком. И я сразу увидела церковь. Как и много лет назад, она возвышалась впереди на пологом холме, но теперь в ней ничего не осталось от той зияющей пустыми окнами развалины, которая сохранилась в моей памяти с детских лет. Сверкали золотом луковицы и кресты поверх ровной кирпичной кладки. Блестело на солнце чистое стекло окон. Строгий силуэт колокольни больше не был надломлен, и тяжёлый колокол горделиво венчал её, придавая завершённый вид архитектуре здания, пережившего несколько поколений горожан. — Ого! — я невольно остановилась, — Это когда её восстановили? — Да тогда же, когда и все остальные — в конце девяностых, — ответила Полинка, тоже останавливаясь и глядя на церковь с такой гордостью, будто собственноручно возродила её из руин, — Союз развалился, люди начали возвращаться к богу, ну вот и… — Только не восстановили, а отстроили заново, — перебила её Машка, — То, что было, восстановлению не подлежало. Так что снесли подчистую, только фундамент остался. На том фундаменте и ставили. — А колокол? — ревностно напомнила Полинка, — Колокол всё тот же! Какой и до революции висел. Сумели сохранить. Я хотела спросить каким образом и кто сохранил колокол, поскольку слышала, что все колокола тогда отправляли на переплавку, но тут Машка поторопила: — Идёмте уже. Не хочу опять ночью возвращаться. Её слова живо напомнили мне обстоятельства, по вине которых в прошлый раз нам пришлось возвращаться ночью, и это погасило оживление, возникшее при виде обновлённой церкви. Но Машка не заметила моего помрачневшего лица, и, шагая рядом, с любопытством спросила: — Ленча, а ты у нас кто теперь? Католичка? Ну раз из Европы. Там же вроде все католики? Я мотнула головой. — Христианка, значит? Осталась предана вере предков? Последнее было сказано с нескрываемым ехидством и мне стало досадно. — Да никто я! То есть не принадлежу ни к одной из религиозных конфессий. — Атеистка, выходит? — Скорее агностик. — А это ещё что за зверь? Я надула щёки и с шумом выпустила воздух — пантомима, которой в своё время научилась у французов, но, как выяснилось, прекрасно понимаемая и в российской глубинке. — Ой, ну конечно, — буркнула Машка, — Куда уж нам знать такие вумные слова. Так и скажи что безбожница, понятнее будет. И честнее. — Безбожница, — равнодушно согласилась я, но зря надеялась этим отделаться. Полинка, до того молчавшая, укоризненно покачала головой. — А вот это ты зря. Без бога жить нехорошо. Тяжело, одиноко. Вот случись чего — к кому обратишься? Я невольно ускорила шаги, словно надеялась убежать от раздражающих вопросов, но всё-таки ответила: — К людям обращусь. К врачам. К пожарным. К спасателям. В полицию. Мастеров вызову. Доставку на дом. Да хоть санитаров! До сих пор это прекрасно работало. — Ну… — Полинка вроде призадумалась, но всё равно нашла что возразить, — И всё-таки бог может помочь там, где люди не помогут. — Ну так пусть поможет. Или его обязательно умолять нужно? Пока Полинка размышляла над ответом, заговорила Машка, внезапно и видимо назло Полинке решившая занять мою сторону. — Когда на Ваньку это мерзкое дело завели, ох как я молилась! В церковь сто раз ходила, свечи ставила, с батюшкой разговаривала… — И что батюшка? Машка безнадёжно махнула рукой. — Да у него один ответ: надейся, смиряйся, на всё воля божья… ничего толкового, в общем. Ну вот и получается, что не помог мне бог. Умоляй, не умоляй… Поняв, что оказалась со своей позицией в меньшинстве, Полинка ощетинилась: — А ты не думала, что Ванька всё-таки виноват? Вот и не вступился господь за него. Я ожидала, что Машка сейчас вспылит, даже втянула голову в плечи, но та лишь недобро усмехнулась и использовала ещё более коварный приём. — Ну допустим за Ваньку правильно не вступился. А чего же тогда не вступился за Альку? Она где успела нагрешить? Это явно был перебор. Эту тему трогать не стоило. Машка и сама сразу поняла что, перегнула — виновато опустила голову, не дожидаясь ответа. И дальше мы шли молча. Церковь величественно проплыла мимо, сияние её куполов осталась позади, а по обе стороны нас вереницей потянулись деревенские дома. Они, в отличие от церкви, были точно такими же, какими я помнила их с детства. Лишь некоторые обзавелись ныне вездесущими пластиковыми стеклопакетами, да иногда ещё свежеокрашенными палисадниками. Во многих палисадниках неподвижно, как диковинные цветы, сидели разношёрстные кошки и провожали нас непроницаемыми взглядами. Я лениво задумалась о том, каково это — жить в таком вот домике с сиренью и кошками за окном, далеко от суеты больших городов и сотрясающих мир событий? Из года в год видеть одних и тех же людей, ходить по одним и тем же улицам, встречать одни и те же рассветы-закаты над одним и тем же пейзажем? Может быть, это не так уж и плохо? Может быть, время такой жизни течёт иначе, месяц растягивается на год, а год на столетие? Может поэтому у деревенских стариков такие отрешённые глаза, а на сухих губах — улыбка Будды? Из философских размышлений меня вывел протяжный мученический стон: — Ой, тормозите, девки! Полинка, тяжко ступая, свернула с узкого тротуара и проковыляла к одному из просевших в землю деревенских домиков, мимо которого мы как раз проходили. Там, у калитки, в лопухах, притулилась незаметная деревянная лавочка. Вот на неё подруга и опустилась с громким свистящим выдохом. — Ты чего? — испугалась я, и мы с Машкой нервно переглянулись, — Болит что-то? — Да не… — Полинка жалко улыбнулась своим лягушачьим ртом, пожалуй единственным, что осталось в ней от той бесстрашной кареглазой девчонки, которую я когда-то знала, — Просто передохнуть надо малёха. Трудно мне долго ходить — вес не позволяет. — Ааа… — протянула Машка, и, поколебавшись, села рядом с Полинкой. Достала из кармана пачку сигарет. Мне ничего не оставалось, кроме как присоединиться к ним, рассудив что раз дорога предстоит неблизкая, то и короткий отдых лишним не будет. Лишь бы хозяева домика не выглянули в окно и не погнали нашу троицу прочь от своей калитки. Но никакие хозяева не показывались, и Машка, несколько раз глубоко затянувшись, спросила у Полинки с лёгким укором: — Слышь, мать, а реально, ты чего так разожралась-то? Если уже даже ходить трудно, то не пора ли немного схуднуть? — Не пора ли схуднуть?! — вскинулась Полинка, чьё раскрасневшееся от жары лицо покрывала плёнка пота, — А ты думаешь, я не пробовала? Думаешь, это так легко? Машка пожала плечами. — Ну нелегко. Но ведь и не так уж трудно. Я тоже после родов набрала кило десять точно, а то и все пятнадцать. А как грудью кормить перестала, так и начала сбрасывать. Потихоньку, без фанатизма, всё и получилось. — Ну тебе это было нетрудно, — ядовито заметила Полинка, — Ты ж постоянно к своему Карасю на зону моталась с огромными баулами. Себе и ребёнку во всём отказывала, зато ему соленья-варенья пёрла за тридевять земель. Как тут не похудеть? — Так и ты по жизни не на Мальдивах загораешь, — парировала Машка, — Пашешь одна на всю семью. А твоего борова ещё попробуй прокорми! В нём небось уж пара центнеров живого веса. Полинка смерила Машку уничтожающим взглядом, но та не унималась. — Вообще странная у вас семья. Он же у тебя татарин, мусульманин! У них вроде положено чтобы муж зарабатывал, а жена дома с детьми сидела? У вас же всё наоборот, с той только разницей, что он и по дому ни хрена не делает. Вот оно тебе надо? — Ой, ну тебе-то какое дело?! Я, если хочешь знать, может и располнела из-за этого! — С голоду опухла? — хихикнула Машка и ойкнула, получив чувствительный тычок локтем в бок. — Да просто жру всю жизнь что ни попадя! Жиреют ведь не от изобилия! Жиреют от вредной пищи! От вредной да от дешёвой. А это что у нас? Хлеб, макароны, картошка, маргарин, печеньки всякие, сосиски из туалетной бумаги. Собственно всё то, чем мы и питаемся. А я ещё и жую всегда на бегу, всухомятку. И стресс заедаю. Оно ж вроде как налопаешься от пуза, и жизнь полегче кажется. — Да-да, — покивала Машка, — Еда — это лёгкий и всегда доступный источник удовольствия. Сама этим грешила. А потом ничего — взяла себя в руки. И ты возьми! Для начала вынеси своего муженька на помойку. От лишнего рта избавишься, а там глядишь и на полезную еду денег начнёт хватать. — Да куда уж там, — проворчала Полинка и обратила задумчивый взор на меня, — Лен, расскажи чем питаешься, чтобы в такой форме быть? И во сколько тебе это обходится? — Так она небось и спортом занимается, — вставила Машка, — Фитнесы-йоги, ага? Я заёрзала на лавочке, предчувствуя, что сейчас удивительным образом окажусь виноватой в бедах подруг. Осторожно ответила: — Занимаюсь потихоньку. В основном бегаю. Просто очень люблю бегать. — По утрам небось? — теперь в Машкином голосе звучало откровенное ехидство. — Ну да, по утрам. До завтрака. На полный желудок бегать тяжело. Полинка горько усмехнулась: — Ну, у нас по утрам не побегаешь особо. Утром мы только на работу бегаем. — А зимой! — хохотнула Машка, — Представь, как мы утром в темноте по минус тридцать по льду чешем! Они засмеялись, а я чуть было не сказала, что можно поставить дома беговую дорожку (как собственно сама и сделала), после чего наверняка услышала бы про себя ещё много интересного, но вовремя прикусила язык. — И фитнес-клубов у нас нет, — отсмеявшись, продолжила Машка угрожающим тоном, — У нас тут только один фитнес возможен — огород. — У тебя-то какой огород? — удивилась Полинка, — В квартире живёшь! — Здрасьте! Я полжизни у Лёхи на огороде впахивала. У него-то дом! Вот и высаживали что могли своё. А пока он срока мотал, я опять же его матери помогала. — Ну и дура, — равнодушно заключила Полинка. — А ты так шибко умная! Мужика содержишь! Ладно бы ещё молодой красавчик был, а то ведь посмотреть страшно. Вот зачем он тебе? — Да затем что это отец моих детей! — закричала Полинка так, что на этот раз хозяева домика, под окнами которого мы так по-хозяйски расположились, точно должны были нас погнать. — Да какой он на хрен отец! — не отстала от неё Машка, — Он их хоть замечает вообще, детей-то? Сама говоришь что Рустик Светку в школу собирает и отводит, пока отец до обеда дрыхнет! От мебели пользы больше, чем от такого отца! Одно из окон домика со скрипом приоткрылось, и я поднялась с лавки. — Всё, двигаем дальше! А то вы тут сейчас любопытных соберёте своими воплями. Машка нервно вскочила, щелчком пальца пульнула непогашенный окурок на проезжую часть. За ней, кряхтя, встала и Полинка. Уже на ходу обиженно пробубнила: — Вот уже ты-то, Машенька, могла бы меня понять. Сама же сказала, что только ради сына столько лет терпела своего рецидивиста. — Я просто поздно поняла, что отцом он никогда и не был — так, декорация для вида. Но лучше поздно, чем никогда. А тебе ещё даже и не поздно. Пока дети не выросли, можешь всё исправить. Я ведь не со зла тебе это говорю, а предупреждаю от своих же ошибок. — Ну предупредила, и будет, — буркнула Полинка потеплевшим голосом, — Считай, что я приняла к сведению. А пока давайте сегодняшнее дело закончим. Упоминание о неотвратимости «сегодняшнего дела» заставило нас троих хором вздохнуть и ускорить шаги. А впереди, в конце улицы, густой массой деревьев уже зеленело старое татарское кладбище.