Часть 20

2019 г. За годы, прошедшие с тех пор, как я была здесь последний раз, заросли татарского кладбища стали ещё выше и гуще. Теперь оно мало чем отличалось от леса, если, конечно, не обращать внимания на кажущиеся маленькими у подножия могучих елей могилы и памятники. — Здесь больше так никого и не хоронили? — спросила я, когда мы остановились, глядя на знакомую с детства решётчатую ограду, тронутую ржавчиной и почерневшую от времени. — Не… — ответила Полинка, — Хоронят на новом кладбище. Да и некого особо уже хоронить, люди-то из города разъезжаются. Завод — всё, а другой работы почти и нет. — Я через кладбище больше не пойду! — с вызовом заявила Машка, и для пущей убедительности сложила руки на груди, — Можете ржать, но я и сейчас верю, что с этим местом не всё чисто. Так что идите, если уж вам так важно, чтобы всё было как в прошлый раз, а я обойду по полю. Встретимся на железке. Полинка хмуро глянула на неё. — Издеваешься? Правда думаешь, что я смогу, как в детстве, через могилы скакать и сквозь кусты продираться? Да я и на тропинке-то не помещусь! Чёртово воображение тут же нарисовало мне подругу, тучно идущую напролом через кладбищенские заросли и оставляющую после себя широкую просеку. Я фыркнула, сдерживая смех, но, к счастью, Полинка этого не заметила, потому что слушала Машку. — А типа я смогу? — самокритично спрашивала та, — Боюсь, дыхалка подведёт — я ж в день по полторы пачки смолю, если ты ещё не заметила. Так что наш прошлый маршрут сейчас повторить разве что Ленка в силах. Бегунья наша. Побежишь через кладбище, Ленча? Я сделала вид, что не заметила этого камня, ни с того, ни с сего прилетевшего в мой огород, уже решив, что пусть лучше подруги выпускают пар на меня, чем снова сцепятся друг с другом. Покачала головой. — Не побегу. Тем более одна. Я, представьте себе, тоже до сих пор верю, что там не всё чисто. Полинка приподняла густые тёмные брови, которые ужасно не гармонировали с её обесцвеченными кудряшками, и недоверчиво протянула: — Да ладно? Это как же так? Ты же у нас эта… Фома неверующая… атеистка. И боишься какой-то чертовщины? — А почему одно должно исключать другое? — помимо воли я всё-таки начала раздражаться, — Почему нельзя не верить в бога, но верить во что-нибудь ещё? — В смысле, почему? Атеизм же — это махровый материализм, не? А он исключает существование на свете всяких там привидений, живых мертвецов и прочей нечисти. — Я не говорила, что я атеистка, это вы сами додумали! Я сказала, что я скорее агностик. — Но ты же не объяснила нам кто это, — Машка, видимо уставшая стоять без дела, полезла в карман за сигаретами. — Достань телефон и загугли, — злорадно ответила я, а потом, не дожидаясь подруг, зашагала по дорожке вдоль кладбища. В обход, как и нужно было сделать тридцать три года назад. Машка (зараза такая!) не поленилась и в самом деле загуглила. После чего, догнав меня, зачитала вслух: — Агностицизм — философская концепция, согласно которой мир непознаваем и люди не могут знать ничего достоверного о действительной сущности вещей; позиция религиозного агностицизма заключается в том, что люди не могут знать ничего достоверного о Боге. Для агностиков существование Бога, божественного или сверхъестественного, неизвестно или непостижимо… эээ… это типа агностики знают только то, что ни хрена не знают? — Удивили! — буркнула поспешающая за нами Полинка. — И правда, — согласилась с ней Машка, — Что это за философия такая, типа мы ничего знать не знаем и фуй бы с ним? Лен? Ну объясни! — Идите в жопу, — буркнула я, не оборачиваясь. Вот чего не могу терпеть, так это когда начинают расспрашивать о моих убеждениях лишь затем, чтобы их оспорить или высмеять. Будь то нежелание иметь детей, стремление эмигрировать из страны, отказ от употребления мяса и прочее, то, что, по идее, касается только меня, но до чего почему-то всем есть дело. Кажется Машка поняла, что полезла туда, куда лезть не стоило — её голос стал просительным: — Ну Лен, ну мне же правда интересно! Вдруг я и сама больше агностик, чем верующая? Особенно после того, что с Ванькой случилось. Ведь если подумать, разве бог может допускать, чтобы невиновные за чужие преступления страдали? Что он за бог тогда и зачем вообще нужен? Упоминание о Машкиной беде, которую та переносила так стойко, что мы про неё и забыли, заставило меня смягчиться. Я вздохнула. — Что именно ты хочешь узнать? — Девки, давайте чуть потише! — взмолилась за нашими спинами отстающая Полинка, — Куда так бежите-то? Я свалюсь сейчас! Мы остановились, поджидая её. Полинкино лицо было красным, как после бани, кудряшки смешно тряслись от быстрой ходьбы. Я, прищурившись, посмотрела вверх, на стоящее в зените солнце, и подумала что этот день, пожалуй, ничуть не менее жаркий, чем тот, тридцатитрёхлетней давности. Совпадение, конечно, но… это Урал, детки, здесь обычно на всё лето жарких дней приходится всего ничего. Помнится, мы даже шутили так: «Хоть бы в этом году лето пришлось на выходные!» Так что, если и совпадение, то очень уж меткое. Полинка поравнялась с нами и дальше мы шли уже не спеша. Слева тянулась кладбищенская ограда, замыкающая внутри себя зеленоватый сумрак с редкими пятнами выцветших венков, справа — пыльная дорога и деревенские домишки по другую её сторону, сейчас уже почти все заброшенные. — Ну так что там с нечистью, согласно твоей вере? — отдышавшись, начала Полинка ехидным голосом, но как-то слишком резко замолчала — похоже, Машка пихнула её локтем в бок. Я подавила желание повторно послать подруг по уже озвученному ранее адресу и вместо этого терпеливо завела то, что уже не раз пыталась объяснять другим любопытным: — Нет никакой веры. Агностики тем и отличаются от верующих, что они ни во что не верят. А от атеистов отличаются тем, что ничего и не отрицают. Ну никто же не может доказать существование бога, так? А кто может доказать его несуществование? Тоже никто. К чему тогда копья ломать? Вот и получается, что самая разумная позиция здесь — допускать. Допускать то, что бог есть, и допускать то, что его нет. — Бог Шрёдингера! — вставила Машка и фыркнула в ответ на мой удивлённый взгляд, — А ты думала, мы тут совсем дремучие, да? Я почувствовала, что краснею, потому что, как только что выяснилось, именно так и думала. — Кажется, я начинаю понимать. — кивнула Полинка, — Значит, согласно твоей ве… твоей позиции, на кладбище могут быть живые мертвецы, а могут и не быть? Я поморщилась. — Ну живые мертвецы вряд ли, всё-таки законы физики никто не отменял. Но что-то там быть всё-таки может. Что-то такое, чему наука просто ещё не нашла объяснения. Какие-нибудь природные явления, с нашей сегодняшней точки зрения кажущиеся аномальными. Вот например, не так уж и давно люди не знали, что такое радиация, не могли никак её выявить, замерить, и понять, отчего в некоторых местах люди болеют и умирают. Тоже наверно думали, что это какое-то проклятие или злые духи вредят. Вот и с нашим кладбищем, может, что-то похожее происходит? Какая-нибудь геомагнитная зона, из-за которой птицы там не живут, а люди сбиваются с пути и начинают ходить кругами. — Да ладно бы просто кругами! — перебила Машка, — Но там походу само пространство того… искажается. Никак же иначе не объяснить, почему мы тогда снова вернулись к тому памятнику с фотографией, помните? Ведь солнце светило на нас слева, а значит мы шли всё время прямо! — Да всё нормально там с пространством! — закатила глаза Полинка, — Я вот потом тоже об этом думала и поняла, что просто по солнцу мы начали ориентироваться уже тогда, когда убежали от того памятника с фотографией, так? — Ну так. — Ну а кто-нибудь помнит, куда нам солнце светило у самого памятника? Могло и справа светить. И побежали мы от него фиг знает в какую сторону, вообще же не соображали. Крутанулись вокруг себя, вот потом аккурат назад и пришли. Я обдумала её слова и кивнула. И впрямь, объяснение не хуже других. Могли и правда в паническом бегстве не понять, что повернулись лицом в ту сторону, откуда и бежали. Что ж, загадкой меньше… — Ну, может быть… — согласилась и Машка, — Я на самом деле и позабыла почти всё. Помню только, что страшно было очень. И тот звук… Я вздрогнула. За прошедшие годы из моей памяти тоже многое стёрлось, тем более, что я сама, как могла, гнала эти воспоминания прочь. Но сейчас Машка сказала, и я вспомнила. Звук! Треск ломающейся сухой ветки под чьей-то ногой. — Там кто-то был. — Да не факт, — Полинка на ходу вытерла пот со лба, — Может просто шишка с дерева упала. Может зверёк какой. А если кто-то и был, что с того? Это ж кладбище, туда кто угодно прийти может. — Зачем же тогда прятаться? — Почему сразу прятаться? Шёл человек и шёл себе дальше. Мы его просто не заметили, перепугались потому что. Это тоже звучало разумно. Но если я что-то и сумела забыть из тех событий, то что угодно, только не цепенящий страх, не похожий ни на какой другой, когда-либо мной испытанный. Страх глубинный, древний, инстинктивный, страх маленького безобидного зверька перед затаившимся хищником. И подруги помнили его тоже, это стало понятно по тому, как резко замолчали они, не желая развивать эту тему дальше. Так мы и шли молча, пока кладбищенская ограда по левую сторону от нас не оборвалась вместе с деревьями, оградками, и памятниками. А вместо всего этого до горизонта раскинулось залитое солнцем, заросшее разнотравьем поле. Его наискось пересекала, убегая вдаль, прямая, как стрела, железнодорожная насыпь.