Часть 22

2019 г. Бросок через поле до железной дороги дался нелегко даже мне. Трава местами доходила почти до пояса, к штанам цеплялись колючки и репьи, откуда-то налетели надоедливые слепни, но сильнее всего донимало солнце. Стоя в зените, оно шпарило оттуда так, что я чувствовала себя муравьём, которого прижигает лупой жестокий ребёнок. — Лучше бы мы пошли через кладбище! — простонала Машка, утирая с лица пот свободной от сигареты рукой. Полинка же и вовсе не могла ничего сказать, она заметно отставала от нас, дышала громко и натужно, а ступала так тяжело, что на неё было жалко смотреть. Когда же мы наконец добрались до железнодорожной насыпи, ни у кого не возникло сомнений в необходимости отдыха. Рюкзаки полетели в траву, мы без сил опустились рядом, и какое-то время молчали, переводя дыхание. Я чувствовала стекающие по спине струйки пота, чувствовала сухость во рту, чувствовала тяжкое биение сердца, и с горечью думала о том, что как ни старайся поддерживать форму спортом и правильным питанием, но сорок пять лет — это не двенадцать, не двадцать, и даже не тридцать. Видимо подруги в тот момент разделяли мои безрадостные думы, потому что почти одновременно высказались в пространство: — Завтра сажусь на диету… — Завтра бросаю курить… Посмотрели друг на друга и засмеялись. Заколыхалась внушительными телесами Полинка, захихикала-закашляла Машка, потом обе повернулись ко мне. — Ну а ты что решила? — Завтра бросаю лезть в дурацкие авантюры, — буркнула я, пытаясь сохранить серьёзный вид, но не выдержала и прыснула в кулак. Теперь уже мы втроём покатились со смеху, хотя никакого повода для веселья в нашей ситуации не было, особенно учитывая то, какую цель мы сегодня преследовали и какие воспоминания пробудили. — А знаешь что, Ленча? — отсмеявшись, спросила Полинка, — Я ведь была уверена, что ты не приедешь. А знаешь почему? Потому что сама на твоём месте не поехала бы. — Это ты-то не поехала бы? — изумилась Машка, — А как же проклятие? Все уши мне им прожужжала, а тут не поехала бы она! Полинка ткнула в неё пальцем. — Вообще-то это ты всё придумала! Забыла, как пьяная ко мне пришла, когда Ваньку закрыли? Ревела и говорила что нужно покончить с этим, снять грех с души. — Ну… — Машка вроде бы смутилась, — Это я спьяну да от отчаяния. Не знала что делать, куда кинуться, вот и лезло в голову всякое. Но ты же за эту идею, как клещ, уцепилась! И про проклятие сразу заговорила. Хотя у тебя-то в чём проклятие это? А тем более у Ленки? Она вообще в шоколаде. — Я каждый божий день за Светку трясусь. Кошмары вижу, что она из школы не возвращается. Дёргаюсь, если не звонит вовремя. Извелась вся. А у Ленки вообще детей нет. Так что нас проклятие тоже коснулось. И неизвестно как ещё коснётся, если его не снять. — Дура ты великовозрастная, — вздохнула Машка, впрочем, вполне миролюбиво, — За своих детей все боятся, в этом точно никакого проклятия нет. Да и у Ленки тоже. Она может и не хотела детей вовсе. — Не хотела, — подтвердила я, — Да и не до того было. Полинка непонятно усмехнулась, покачала головой. — Не до того… А до чего тогда? Что за смысл смысл в жизни без детей? — А в детях что за смысл? — ответила я вопросом на вопрос, уже зная какой будет реакция. Полинка, и без того красная от жары, побагровела ещё больше. Несколько секунд буравила меня тяжёлым взглядом, потом веско ответила: — Да весь смысл в детях! И единственный! Дети — это наше продолжение, это то, что после нас останется, когда кончится всё остальное. А ты что после себя оставишь? Я хотела сказать, что оставлю свои книги, но это было слишком личное, слишком сокровенное для того, чтобы озвучивать сейчас и здесь. И я ответила то же, что и всегда отвечала воинствующим детным в таких вот разговорах, в которые они сами же меня и втягивали раз за разом: — А зачем после себя что-то оставлять? Полинка захлопала губами. Надо признать, это всегда меня забавляло. Было смешно наблюдать, как глупо начинают вести себя люди, когда видят что незыблемые, с их точки зрения истины, подвергаются кощунственному сомнению. — А зачем тогда вообще жить?! — Полинка справилась с растерянностью и взорвалась ожидаемым возмущением, — Просто как животное, что ли?! — Нет, не как животное, — вкрадчиво возразила я, заранее предвкушая реакцию на свои слова, — Это ведь именно у животных смысл жизни в размножении. А люди посложнее устроены. Не все конечно. — Хочешь сказать что ты посложнее устроена, а мы нет? — Заметь, не я это озвучила. — Эй, вы чего завелись-то? — встревожилась Машка, переводя взгляд с меня на Полинку и обратно, — Поль, хорош! У каждого свой смысл в жизни, зачем об этом спорить? Должна быть свобода выбора. — Это не свобода, а распущенность и тупиковый путь! — Полинка даже не посмотрела на неё, обращалась только ко мне, — Если все начнут так рассуждать, мы просто вымрем! — Все не начнут, — я подумала что Машка права, что назревающий конфликт нужно бы замять, и через силу улыбнулась, — Не все же такие умные. Попытка обратить всё в шутку провалилась, да и была она, признаться, так себе. — Всё равно не понимаю! Для кого тогда жить и работать? Вот ты кому всё оставишь? Государству? — Зачем государству? — я не сдержалась и снова сказала то, что почему-то бесило тех, кого я в сердцах называла про себя размноженцами, — Какому-нибудь приюту для животных оставлю. Люблю животных. Полинка скривилась. — Как это по-европейски! Хоть бы бедным семьям с детьми, а то бездомным блохастикам! Вдали раздался протяжный гудок тепловоза и я вздрогнула. Медленно повторила: — Бедным семьям с детьми? Это как у Альки, что ли? Думаешь, помогли бы им деньги? Упоминание об Альке и прозвучавший словно из прошлого сигнал далёкого ещё поезда остудили нас обеих. Полинка не стала отвечать, я тоже замолчала. Зато Машка преувеличенно бодрым голосом предложила: — Ну что, двинули дальше? Надо скорее до леса дойти, а то сидим на солнце, а так и перегреться недолго. Мы встали. Попили воды. Дождались, когда над нами, грохоча и разгоняя перед собой горячий воздух, промчится состав, и поднялись на насыпь — благо здесь она была невысокой. Огляделись. Теперь татарское кладбище тёмно-зелёным островом громоздилось в стороне, а вокруг раскинулись поля. Железная дорога убегала по ним в виднеющийся впереди лес, а позади нас, как на ладони, лежал город. Коробки многоэтажных домов, бетонная лента плотины, зеркальная гладь пруда, изгибы деревенских улочек по окраинам. Но ближе и заметнее всего — церковь. Отсюда она смотрелась игрушкой — ладной и аккуратной, украшенной золотом куполов, отороченной зеленью газонов. Глядя на неё, трудно было поверить в то, что когда-то это были всего лишь мрачные поруганные развалины, пристанище летучих мышей и призраков далёкого прошлого. А то и кого похуже. Я повернулась к Полинке, которая тоже смотрела на церковь, чтобы спросить, правда ли она тогда, тридцать три года назад, видела там повешенную собаку без лап и глаз, или сочинила это, чтобы напугать нас? Но не спросила. Побоялась услышать что подруга не обманывала, что её жуткая находка существовала на самом деле. Мне не хотелось бы этого знать. Лучше продолжать думать, будто Полинка тогда просто испугалась подниматься на разрушенную колокольню, вот и придумала глупость, оправдывая ею своё отступление. — Боже, сколько ещё по солнцу пилить! — вздохнула Машка, которая в отличие от нас с Полинкой смотрела не назад, а вперёд, на виднеющуюся у горизонта кромку леса, в который лежал наш путь. — На самом деле не так уж и долго, — успокоила её я, — Это иллюзия открытого пространства. Люди привыкли упираться взглядом в стены, а когда вокруг пусто, нам всё кажется дальше, чем есть на самом деле. — Ну это, может быть, у вас в Европах и привыкли, — проворчала Полинка, поглубже на уши натягивая свою пёструю панаму, — А нам здесь открытого пространства хватает. Идёмте уже, чего стоять… И мы пошли. И впервые с момента моего появления в Верхней Руде я наслаждалась почти полным возвращением в прошлое, потом что здесь, на железной дороге, посреди полей, совершенно ничегошеньки не изменилось. Те же рельсы и шпалы под ногами, то же буйное разнотравье вокруг, то же бледно-голубое небо над головой, даже воздух за прошедшие десятилетия технического прогресса не стал грязнее и был полон запахами моего вольного детства. Для полного погружения в дежа-вю не хватало лишь одного. Всю дорогу до виднеющегося впереди леса мне хотелось остановиться, опуститься коленями на шпалы, положить ладонь на блестящий, нагретый солнцем рельс, закрыть глаза и снова сделать то, чему когда-то давно научила меня Алька. И чего я с тех пор ни разу не повторяла, словно после всего, случившегося в дальнейшем, потеряла право на это. Но теперь мы вернулись. Спустя десятилетия вернулись, чтобы исправить то, что ещё можно исправить. И может быть, если теперь я попробую поговорить с поездами, они снова ответят мне? Но я так и не попробовала. И помешало мне даже не чувство вины перед Алькой, а глупая взрослая стыдливость. Мысли о том, что подумают подруги, о том, как нелепо я — взрослая тётка — буду выглядеть в коленопреклонённой позе между рельсами, о том, как потом придётся подниматься и неловко улыбаясь объяснять своё странное поведение… Я никогда не жалела об ушедшем детстве, тем более, что закончилось оно у меня так страшно, но чего мне действительно не достаёт из того времени — это отсутствия дурацких, никому не нужных, но обязательных к соблюдению условностей, которые управляют жизнью каждого взрослого человека. Зачем, кто это придумал?