Часть 24

2019 г. Я была права. Виднеющийся на горизонте и подёрнутый туманной дымкой лес оказался ближе, чем казалось. Мы дошли до него сравнительно быстро и лишь дважды остановились по дороге, чтобы попить воды и дать изнемогающей под тяжестью собственного веса Полинке отдохнуть, присев на рельс. Вообще лет с двадцати пяти я начала замечать, что мир медленно, но постоянно уменьшается в размерах. Сначала мне стал тесен когда-то казавшийся огромным городом Екатеринбург. Потом скукожилась и Москва, куда я перебралась в поисках свободного пространства. А после и сама планета постепенно ужалась до такой степени, что на другую её сторону стало возможно попасть, проведя каких-то двенадцать часов в кресле самолёта. Мир уменьшился — это факт. И продолжает уменьшаться. Разве ещё два дня назад я не дышала солёным воздухом Средиземноморского побережья? И разве не шагаю сейчас по пологим уральским предгорьям в четырёх тысячах километров от него? Когда залитые солнцем поля остались позади и рельсовый путь увёл нас под кроны соснового бора, стало ожидаемо легче. Тень и хвойная свежесть дарили пусть не прохладу, но хотя бы её иллюзию, а сокращающееся расстояние до переезда, где мы запланировали перевал и перекус, бодрило. Тем не менее, усталость давала о себе знать, и мы уже не болтали на ходу, а так же сделали ещё пару вынужденных остановок, которые Полинка использовала для отдыха, Машка для перекура, а я для того, чтобы, созерцая окружающее, снова и снова пытаться как можно глубже погрузиться в прошлое. Здесь сделать это было даже легче, чем в поле, где за спиной маячила восстановленная церковь. Лес же за прошедшие десятилетия совершенно не изменился. И временами, если я не смотрела на ставших взрослыми подруг и на свои ноги, нынче обутые в армейские ботинки, а не как когда-то — в пыльные кеды, мне это почти удавалось. А вот на переезде, когда мы до него наконец добрались, перемены сразу бросились в глаза. Шоссе, пересекающееся с рельсами под прямым углом, было переасфальтировано, и, судя по его ещё тёмно-серому цвету, не так давно. Шлагбаум и путевая будка сияли свежей краской, перед ними появились современные семафоры. — А колонка ещё на месте? — спросила я с надеждой, потому что вдруг очень захотелось попробовать ту самую, нефильтрованную и негазированную воду со вкусом детства. — Да пёс её знает, — отдуваясь, ответила Полинка, — Я здесь сто лет не была. На автобусе только мимо проезжала, но на колонку как-то внимания не обратила. Мы приблизились к переезду и я задалась вопросом — а что подумает железнодорожный работник или работница, чья голова, как и в прошлый раз, маячит в окне путевой будки, при виде трёх потных тёток, внезапно вывалившихся из леса? А колонка была на месте. Она, как и всё остальное здесь, оказалась свежеокрашена и блестела на солнце. Струя ударила из неё со знакомым звуком, в воздухе так же повисло облако брызг, в котором заиграли прозрачные радуги, и несколько блаженных мгновений я испытывала полное единение с собой и миром — сначала, когда вволю напилась холодной-аж-ломит-зубы воды, и после, когда умыла ею лицо, шею, руки до плеч. С сожалением посмотрела на свои безнадёжно взрослые ноги, наглухо упакованные в ботинки с высокой шнуровкой и в свободные, но довольно узкие спортивные штаны, которые не получится закатать выше колен. Полинка и Машка вслед за мной ополоснули все части тела, которые не были покрыты одеждой, напились, и с удовольствием подставили мокрые лица на просушку солнцу. После чего мы отошли подальше от путевой будки, откуда за нами с неприкрытым любопытством уже следила очень пожилая полная женщина (и я бы не удивилась, окажись она той же самой, что и в прошлый раз), пристроились в тени растущих вдоль дороги кустов и приступили к обеду. Обед снова не занял много времени, но разморил нас так, что двигаться дальше совершенно расхотелось. Со своего места мы хорошо видели выложенную бетонными плитами дорогу, уводящую от переезда в сторону бывшей сверхглубокой скважины, видели как от жары плавится над ней воздух, как сухая пыль слоем лежит на придорожной траве, не колышимой ни малейшим движением воздуха, и постепенно впадали в уныние. — Может, всё-таки такси? — первой озвучила терзающие нас сомнения Машка, хитро покосившись на мокрую от пота и притихшую от усталости Полинку. Мне тоже стало любопытно. Теперь, когда мы испытываем все трудности запланированного пути не на словах, а на деле, изменит ли подруга своей решимости в точности повторить наше путешествие тридцатитрёхлетней давности или всё-таки нет? Полинка меня не разочаровала. Апатия на её лице сменилась упрямством, широкий рот сжался в прямую линию и она тряхнула головой так сердито, что обесцвеченные кудряшки заплясали под полями панамы. — Никаких такси! — отрезала она, и тогда мы все с тяжёлыми вздохами начали подниматься на ноги.