Часть 27

1986 г. Всё-таки мы пробежались ещё немного. Когда увидели возвышающуюся впереди над лесом буровую вышку и поняли, что цель почти достигнута, то все, даже Алька, почувствовали второе дыхание и припустили по дороге во всю прыть. Тем более, что туча была уже над нами, раскаты грома с каждой минутой звучали всё ближе, а, оглядываясь назад, я видела в её клубящихся недрах непрерывные зарницы молний. Жары больше не ощущалось даже на бегу. Пот, как на коже, так и на одежде, высох под подгоняющими нас шквальными порывами ветра, и над дорогой густым облаком стлалась поднятая им пыль, так что мы не сразу поняли, что полоса леса справа от нас вдруг оборвалась, сменяясь открытым пространством, частично застроенным несколькими вытянутыми зданиями. Среди них и над ними возносилась в предгрозовое небо бледно-желтая башня с узкими вертикальными окнами. Полинка, не сбавляя скорости, свернула на обочину, явно намереваясь с разбегу штурмовать территорию заброшенной СГ-11. — Нет! — крикнула ей более осторожная Машка, — Здесь до сих пор может быть сторож! Полинка остановилась, пританцовывая на месте от нетерпения и азарта. Начала озираться. И тут по иссушенной солнцем земле ударили первые редкие и тяжёлые, как пули, капли. Я схватила подругу за плечо, ткнула пальцем туда, где лес вплотную подступал к одному из длинных двухэтажных зданий. С его торца виднелось невысокое крыльцо под выступающим козырьком. — Вон там можно спрятаться от дождя! — я повысила голос, пытаясь перекричать громовые раскаты, звучащие теперь непрерывно, — Только идти нужно по лесу, чтобы нас не было видно! Конечно не по лесу, который уже гнулся и стонал под грозовым шквалом, но по его опушке, пригибаясь и стараясь держаться кустов, на случай, если откуда-нибудь смотрит местный сторож, мы гуськом добрались до замеченного мной крыльца. И сделали это очень вовремя, потому что, стоило нам взбежать по его ступеням под широкий козырек над двустворчатыми дверями, как разверзлись хляби небесные и сверху рухнула водяная стена. Сразу отпали любые опасения быть замеченными — ливень отрезал нас от мира, а мир — от нас. Во всей вселенной остались лишь деревянные двери за нашими спинами, неширокое крыльцо без перил, да хлещущие с трёх сторон от него миллионы холодных струй. То, насколько они холодные, стало понятно сразу — в воздухе повисла водяная взвесь и температура воздуха сразу упала, казалось, на добрый десяток градусов. Полинка по очереди подёргала обе ручки дверей, но они, конечно же, оказались закрыты. Тогда мы как можно теснее прижались друг к другу, стараясь держаться середины крыльца, куда не долетали брызги, и замерли. Гроза бушевала прямо у нас над головами. Раскаты грома слились в один нестихающий грохот, где-то совсем рядом молнии вспарывали воздух со звуками, похожими на удары гигантского хлыста. В их фотографических вспышках мириады летящих с неба капель превращались в сияющие бриллианты. Очень скоро от недавнего зноя остались одни воспоминания и я начала мёрзнуть. Подруги тоже ёжились, но хуже всех пришлось Альке. Она, в своём жёлтом платьице без рукавов, покрылась гусиной кожей и обхватила себя руками за плечи, тщетно пытаясь хоть как-то закрыться от брызг и порывов ветра, похожих на хлёсткие удары мокрыми полотенцами. Мы с Машкой втиснули её между собой, сжали с двух сторон, но девочка всё равно дрожала не то от холода, не то от страха перед молниями — небо над нами превратилось в сплошное сверкающее светопреставление. К счастью, длилось всё это недолго. Я вообще заметила, что чем сильнее гроза, тем быстрее она кончается. Кончилась и эта. Постепенно гром начал отдаляться, ливень стихал, словно где-то наверху закручивали гигантский кран, небо вспыхивало огнём всё реже и реже, и наконец само окружающее пространство посветлело, утратило зловещую сумрачность, превратилось в обычный пасмурный день. Мы несмело задвигались, посмотрели друг на друга. Губы Полинки шевельнулось, но за шумом ослабевшего, но продолжающегося дождя я ничего не расслышала и только ошалело потрясла головой. Алька, мышонком съёжившаяся между мной и Машкой, осторожно высвободилась, и стало заметно, что она больше не дрожит. Глядя на беззащитный желобок там, где её затылок переходил в тонкую шею, я почему-то вспомнила про человека, который шёл по дороге далеко позади нас. Вот уж он-то точно вымок до нитки, даже если свернул в лес! От только что пролившегося с небес водопада не смогли бы защитить никакие, даже самые густые, кроны. Успев мельком пожалеть нашего случайно попутчика, я только тогда сообразила, что и сами мы вряд ли останемся сухими, даже если дождь скоро кончится. По земле неслись мутные потоки, прямо перед крыльцом, как морской залив, плескалась огромная лужа, да и весь мир просто сочился влагой и обтекал каплями — даже сам воздух казался мокрым. — И что дальше? — лязгнув зубами, спросила Машка, которая тоже оглядывалась вокруг округлившимися глазами. Полинка, которую происходящее, казалось, изрядно забавляло, широко ухмыльнулась. — Что и собирались. Мы почти на месте. Осталось пробраться к скважине. — Дождь же! — И что? Он, может, до ночи не кончится, будем здесь торчать? — Алька и так замёрзла! — сердито сказала я, вот только думала, если честно, не столько об Альке, сколько о себе — очень уж не хотелось промокнуть сейчас, когда и без того было зябко. — А я вам говорила… — Полинка не закончила фразу, но и так было ясно, что она имеет в виду своё изначальное нежелание брать Альку с собой, которое я и Машка проигнорировали большинством. Но Алька нас удивила. Она расправила съёженные до этого плечики и решительно тряхнула головой. — Я наоборот, быстрее, согреюсь, если не буду стоять на месте. — Поняли, да? — Полинка подняла вверх указательный палец, — Устами младенца глаголет истина! — Сама ты младенец! — вдруг огрызнулась Алька и это было так неожиданно и так непохоже на неё, что мы втроём несколько секунд растерянно хлопали ресницами, а потом расхохотались. Смех снял напряжение, скопившееся в наших телах за всю эту трудную дорогу, и всё вдруг стало хорошо. Да и почему нет? Мы совершили долгое путешествие, мы выбрались с жуткого старого кладбища, мы успели укрыться от грозы, и пришли туда, куда и собирались, причём даже быстрее, чем думали, благодаря тому, что последний отрезок пути преодолели в большой спешке. Так нам ли теперь отступать перед каким-то дождиком, который тем более уже почти превратился в морось? — А, пойдёмте уже! — махнула рукой Машка и первой стала спускаться с крыльца. Замерла на последней ступеньке, секунду подумала, и вдруг начала разуваться. Мы с Полинкой переглянулись, немного раздосадованные тем, что такая замечательная идея пришла в голову не нам, и тоже принялись торопливо избавляться от обуви. Очень скоро наши кеды, носки, и Алькины сандалии отправились в сумки составлять компанию недопитым бутылкам с водой, а мы подвернули штанины и с удалым гиканьем прыгнули с крыльца прямо в пузырящуюся под редеющими дождевыми каплями лужу, оказавшуюся на удивление теплой. Так, бодро плюхая по щиколотку в воде, а в особо глубоких местах нарочно поднимая брызги, мы и двинулись по последнему, самому короткому отрезку своего пути. С тем, что придётся промокнуть, уже смирились — дождь продолжал накрапывать сверху и, судя по его монотонности, заканчиваться в ближайшее время не собирался. Справа от нас тянулась стена двухэтажного здания, на крыльце которого мы прятались от грозы, слева до самой дороги пролегал заросший репьём пустырь, а впереди, постепенно приближаясь, высилась жёлтая башня. Никаких сторожей вокруг не наблюдалось, но временами мы всё равно начинали пригибаться и настороженно оглядываться. Не знаю как подруги, а я каждую секунду была готова к тому, что вот-вот откуда-нибудь раздастся сердитый окрик, появятся взрослые и спросят какого чёрта мы здесь делаем, да ещё в такую погоду? Тогда придётся что-то отвечать, как-то выкручиваться, и какие же мы дуры, что заранее не придумали ничего на такой случай. Я хотела уже сказать об этом вслух, но меня опередила Машка. Правда спросила она о другом. — А как мы проберёмся к самой скважине? Это ведь не просто дырка в земле… ну, не прямо же на улице? Полинка бросила на неё снисходительный взгляд. Пояснила: — Конечно, нет. Скважина в башне. То есть под ней. Дядя говорил, что сама эта башня — просто коробка, чтобы закрывать от дождя и ветра ту самую штуку, которая роет землю… — Бур? — подсказала я, но Полинка мотнула головой. — Нет. Бур — это только её часть. А сама машина огромная! Забыла как называется. Буровая… эээ… буровая… — Да понятно, — нетерпеливо перебила её Машка, — Значит, нам надо как-то пробраться в башню? — Ну да. — А если не сможем? Вдруг здесь всё закрыто? Полинка, не оборачиваясь, пожала плечами. — Значит, не сможем. — Ну ничего себе! — возмутилась Машка и посмотрела на меня в поисках поддержки, — Это что же — мы зря сюда пёрлись, получается?! Полинка не ответила, лишь презрительно дёрнула острыми лопатками. И здесь, в отличие от Машки, я её понимала. Конечно, очень хотелось бы пробраться к самой скважине, заглянуть в её непроницаемую черноту, втянуть ноздрями мёртвый воздух подземелья, прислушаться к пугающей тишине немыслимой глубины… Хотелось, но не это было самым важным. А самым важным в нашем сегодняшнем приключении была дорога. Именно дорога с её трудностями, опасностями, удовольствиями, победами, открытиями, и являлась тем, ради чего всё затевалось. Я хотела попробовать объяснить Машке такую очевидную, на мой взгляд, вещь, но тут стена здания, под прикрытием которой мы старались держаться, оборвалась, и пришлось остановиться перед открывшимся впереди пустым пространством. Пространство было заполнено дождём и в беспорядке разбросанным тут и там железным хламом. Словно отсюда пытались вывезти какие-то непонятные механизмы, но почему-то бросили это дело на половине. Дальше зиял распахнутыми воротами железный ангар, за ним виделись ещё несколько продолговатых зданий вроде того, которое мы только что оставили позади. Одно из них торцом примыкало к башне, а значит, туда нам и следовало направиться. Пока мы стояли и озирались, дождь превратился в летучую морось. Лично нам это ничем не могло помочь, поскольку мы уже промокли насквозь, зато вокруг стало светлее. — Видите, здесь никого нет, — Полинка указала пальцем на открытый ангар, внутри которого притаилась темнота, — Всё нужное увезли, остальное бросили. — Почему тогда там закрыто было? — Машка кивнула назад, на уже невидимое отсюда крыльцо, приютившее нас на время грозы. — Ну, оттуда может ещё не всё увезли. Да и какая разница? Сейчас нам нужно найти открытую дверь в башню. — Или окно, — вставила я, постепенно проникаясь Полинкиным азартом. — Или окно, — согласилась подруга, — А чтобы сделать это побыстрее… — А если здесь всё-таки есть сторож? — перебила её Машка, чуждая нашему авантюризму. — Ну прогонит он нас, значит! Не укусит же! — начала раздражаться Полинка, но продолжила начатую ранее мысль, — Чтобы быстрее здесь всё осмотреть, нам нужно разделиться на квадраты… Я хихикнула. — Прямо самим разделиться? А как разделяться, чтобы получилось ровно? Но подруга, сделав вид, что не замечает моих шуточек, как ни в чём ни бывало продолжила. — Мы с Ленкой пойдём к башне с одной стороны этих домов, а Машка и Алька… — Нет! — решительно отрезала Машка и на этот раз я была с ней полностью согласна, — Нельзя разделяться. Нужно всё время быть вместе. — Но так мы гораздо дольше… — Маша права, — я вдруг снова почувствовала неясный отголосок того страха, что сегодня испытала сначала у церкви, затем на кладбище, и наконец — совсем недавно — на дороге, — Нам лучше оставаться вместе. Полинка смерила нас непроницаемым взглядом, видимо, должным лучше всяких слов сказать, что она думает про таких никудышных трусливых попутчиц, но спорить не стала. И дальше мы пошли вместе. Дождь кончился, даже мелкая морось прекратилась, но небо по-прежнему оставалось низким и серым, из-за чего было затруднительно понять, который сейчас час и идёт ли уже дело к вечеру. А окликнуть насупившуюся Полинку, чтобы попросить её глянуть на часы, я не решалась. Она была занята. Двигалась впереди нас вдоль стены длинного здания, торцом примыкающего к башне, и внимательно оглядывала окна первого этажа. Но все они были закрыты, как и несколько встретившихся нам дверей, и что-то мне уже подсказывало, что здесь точно так же дело обстоит со всеми остальными окнами и дверями. Постепенно мы приблизились к башне. Вблизи она поражала даже моё воображение, хотя в отличие от подруг, я, живущая в большом городе, привыкла к виду высотных зданий. Но жёлтая конусообразная верхушка, казалось, подпирала собой тучи, и какое-то время мы вчетвером, забыв про всё на свете, стояли и, запрокинув головы, смотрели на величественное строение. — Зачем она такая высокая? — из уважения к башне, Алька понизила голос до шёпота. — Потому что в ней находится эта… буровая… — Полинка мучительно наморщила лоб и вдруг хлопнула в ладоши, — Вспомнила! Буровая установка! Альку такой ответ не удовлетворил, а поскольку она ещё не достигла того возраста, при наступлении которого дети перестают быть почемучками, следующий вопрос последовал незамедлительно. — А буровая установка зачем такая высокая? — За шкафом! — огрызнулась Полинка, у которой на этот раз, видимо, не нашлось объяснения. И лишь Машка, единственная из нас, разглядывала башню не с восхищением, а с практическим интересом. Деловито заметила: — Туда точно не залезть. Окна очень высоко. Окна действительно были очень высоко. Узкие вертикальные проёмы начинались лишь метрах в пяти от земли, зато тянулись почти до самой крыши. Вот только нам от этого легче не становилось. — Поищем вход? — предложила я, впрочем, без особой надежды. Ведь если все двери, обнаруженные нами здесь до сих пор, оказались заперты, то с чего бы дверь в саму башню должна стать исключением? Но всё оказалось ещё проще. Никакой двери в саму башню не было. Совсем. Шлёпая по лужам, мы обошли её кругом и стало ясно что попасть внутрь можно только через то самое примыкающее к ней торцом здание, которое мы только что миновали. Но с другой его стороны, выходящей окнами к лесу, дверей тоже не оказалось. — Дохляк… — подвела за всех итог Машка, с тоской глядя на свои мокрые босые ступни, топчущие грязь, — Зря только тащились. А Алька с не изжитой ещё детской наивностью предложила: — Может давайте поищем сторожа? И попросим его нас пустить? Нам ведь только посмотреть одним глазком… На это мы с Машкой даже не придумали, что ответить, только хором вздохнули. А Полинка сделала то, чего потом сама не смогла объяснить, но что было вполне в её характере, пусть до этого и не проявлялось столь дерзко и необдуманно. Она молча отошла от нас на несколько шагов, пошарила взглядом по сторонам, подняла с земли увесистый обломок кирпича, и, по-мальчишечьи от плеча размахнувшись, запустила им в ближайшее окно. Грязное стекло осыпалось внутрь помещения даже не со звоном, а с каким-то глухим шорохом, почти не нарушившим дождливую тишину, но мы дружно охнули и присели. — Мамочка! — тонко сказала Машка, прижимая ладони к щекам и так выпучив свои и без того большие глаза, что они стали похожи на голубые чайные блюдца. Алька промолчала, но смотрела скорее восторженно, чем испуганно. А я, не зная, как ещё дать выход распирающим грудь эмоциям, тихонько провыла: — Дууууууураааааа…. Полинка хладнокровно отряхнула ладони. Огляделась по сторонам, и, не заметив ничего подозрительного, двинулась к разбитому окну. Окна здесь находились невысоко от земли, и для того, чтобы заглянуть внутрь, ей даже не пришлось подниматься на цыпочки. У меня на языке вертелось много слов, в том числе и очень нехороших, из тех, которые не положено знать приличной девочке, но любопытство оказалось сильнее злости на слишком неустрашимую подругу. И решив, что выскажу Полинке всё, что о ней думаю, когда-нибудь потом, я нетерпеливо спросила: — Чего там? Полинка обернулась не сразу, выдержала интригующую паузу, и только потом ответила: — Ничего. И никого. Как я и говорила — все уехали. Мы с Машкой переглянулись и тоже приблизились к окну. Встали рядом с Полинкой. Внутри действительно никого не было. И сразу стало понятно что никого уже и не будет. Просторное вытянутое помещение с высокими потолками, похожее на цех, пустовало. В нём осталась кое-какая мебель, но, очевидно, самая старая и ненужная. Обшарпанные столы были беспорядочно сдвинуты у стены, кое-где виднелись опрокинутые стулья, несколько шкафов демонстрировали пустоту за распахнутыми дверцами. Пока мы с Машкой боязливо вглядывались внутрь здания, Полинка бросила свою сумку на землю, ухватилась за раму и, подтянувшись, ловко закинула себя на подоконник. Встала на нём во весь рост, громко позвала: — Есть тут кто-нибудь?! Я чуть снова не присела. Забытая, казалось бы, досада на подругу вспыхнула с новой силой. — Да тише ты! А Машка рядом шёпотом добавила: — Чокнутая… Полинка снисходительно посмотрела на нас сверху вниз. — Собаки-бояки. Вы правда не видите, что здесь давно никого нет? Мы видели. И даже появления сторожа уже не ждали. Но всё равно боязно было без спросу вторгаться туда, куда и раньше наверняка вход был дозволен только по пропускам. Да ещё вот так — через нами же разбитое окно! Все мы, включая Полинку (как бы она ни пыталась при каждом удобном случае доказать обратное), включая Альку (несмотря на её неблагополучное происхождение) были хорошими девочками, воспитанными девочками, совсем не хулиганками, и всё внутри нас восставало против такого поступка. — А вдруг отсюда тоже нельзя попасть в башню? — спросила Машка, оттягивая время. Вместо ответа Полинка спрыгнула с подоконника внутрь помещения. Сказала, не оглянувшись на нас: — Можете оставаться здесь, а я пошла смотреть скважину. И как бы мы с Машкой ни были растеряны развитием событий, которое явно вышло из-под контроля, но такого допустить никак не могли. Переглянулись, и, одновременно швырнув свои сумки к подножию стены, начали карабкаться в окно. Я уже легла животом на подоконник, готовясь перевалиться по другую его сторону, к ожидающей нас с видом одолжения Полинке, когда позади раздался негромкий жалобный вскрик. Чуть не сорвавшись вниз от неожиданности, я обернулась и увидела, что Алька, про которую все забыли, стоит, поджав под себя одну босую ногу и неловко балансирует, стараясь удержать равновесие. — Ты чего? — Машка спрыгнула вниз, поддержала её за локоть. — Да стекло здесь… Морщась от боли, но пытаясь улыбаться, Алька дотронулась до поджатой стопы, продемонстрировала нам окровавленную ладонь. — Япона мать! — произнесла я непонятно откуда всплывшее в памяти сочетание слов и тоже сползла обратно на землю. Сползла очень осторожно, глядя под ноги, и удивляясь тому, как можно было, будучи босыми, забыть о битом стекле! Тем более что разбилось оно прямо у нас на глазах. — Ну-ка, покажи! — Машка уже присела перед Алькой на корточки, осторожно потянула за пострадавшую ступню. Ступня была мокрой и такой грязной, что Машке вряд ли удалось что-то разглядеть, и тогда она, не оборачиваясь, попросила: — Ленча, дай бутылку. Глядя на то, как ловко, осторожно и без малейшей брезгливости она обмывает водой пострадавшую конечность нашей младшей спутницы, я не удивилась. В отличие от меня — единственного ребёнка в семье, и в отличие от Полинки, имевшей старшего брата, у Машки была семилетняя сестрёнка. Так что тут Альке повезло — она попала в умелые руки. — Прислонись к стене. Подними ногу выше, — распоряжалась подруга, а когда Алька, подчиняясь всем её манипуляциям, вдруг пронзительно взвизгнула, совсем по-матерински испугалась, — Что, так больно?! — Щекотно! — Тьфу на тебя! — кажется Машка слегка рассердилась, её голос посуровел, — Стой спокойно, говорю! Терпи. Алька послушно притихла, потянулись секунды тишины. — Ну что там? — первой не выдержала Полинка, которая осталась внутри здания и теперь лежала животом на подоконнике, высунув голову в окно. — Порез длинный, но неглубокий, — сообщила Машка, не отпуская Алькину ногу, — Кровь идёт. Надо бы забинтовать. — Чем? — я растерянно оглянулась и вспомнила как в пионерском лагере, где мне доводилось побывать дважды, на все долгие прогулки вожатые всегда брали с собой походные аптечки. Почему же теперь я не подумала об этом? Полинка тоже принялась оглядываться в поисках хоть какого-нибудь перевязочного материала, но выход нашла Машка. — Переложите всё из одной сумки в другие. Порвём её на ленты. Я подалась было к нашим сваленным у стены хозяйственным сумкам, но замешкалась. — Чью порвём-то? — Рвите мою, — великодушно разрешила Полинка, продолжая торчать из окна, — Она всё равно бабкина. Но осуществить задуманное оказалась не так просто. Если кто-то помнит хозяйственные сумки тех лет, то знает, что сшиты они были добротно, из плотного и прочного материала. Мы с Машкой так и сяк тянули сумку в разные стороны, вцепившись в её лямки. Сумка трещала, но не сдавалась. Наконец я додумалась подобрать с земли один из осколков разбитого оконного стекла, и, рискуя пополнить число порезавшихся в наших рядах, принялась кромсать её швы. В итоге мы получили конечно не ленты, но широкие обрезки ткани, которыми удалось обмотать Алькину ступню, наподобие портянки. После чего, мы с Машкой, поднатужившись, приподняли охромевшую девочку и усадили на карниз окна. Переглянулись. — Ну и что дальше? — холодно спросила Полинка и в этом вопросе явно слышалось и «а я вам говорила что не надо брать её с собой», и «сами виноваты», и «теперь делайте, что хотите». Я и Машка подавленно молчали. Что делать дальше и впрямь было непонятно, ведь мы оказались отрезаны от возможной помощи не только безлюдьем вокруг, но и своим преступлением. Невозможно было сознаться взрослым в том, где именно и при каких обстоятельствах наша младшая спутница получила травму! Неожиданно на злой Полинкин вопрос ответила сама Алька. Она сказала, беззаботно поболтав в воздухе ногами, одной — босой и грязной, другой — чистой и обмотанной тканью. — Вы тогда идите искать скважину. А я вас здесь подожду. И кровь пока перестанет… — А тебе самой разве не хочется посмотреть? — с жалостью в голосе спросила Машка. Алька, кажется, немного смутилась. — Хочется, но я… заброшенных домов боюсь. Таких вот больших особенно… А в башне ещё и темно, наверно. Лучше пусть Лена потом мне расскажет, у неё интересно получается. — Расскажу, — пообещала я, испытывая мучительное чувство вины перед этой маленькой, но отважной девочкой (как мы могли забыть про разбитое стекло, зачем вообще взяли её с собой так далеко?!) — И то, что пообещала на железной дороге, тоже расскажу. Алька просияла. И продолжала улыбаться всё время, пока мы с Машкой снова лезли в окно, чтобы присоединиться к Полинке. Пока шли по просторному помещению к приоткрытым дверям в дальнем его углу. Пока осторожно выглядывали за них, изучая полутёмный коридор. Перед тем, как шагнуть за порог, я последний раз оглянулась и увидела, что Алька сидит на подоконнике, перекинув здоровую ногу внутрь помещения, а другую — пострадавшую — оставив снаружи, и машет нам вслед. А за её спиной серый пасмурный вечер окрашивается розоватыми красками пробивающегося через тучи заката… — Что ты обещала ей рассказать? — ревниво спросила меня Полинка, едва мы оказались за дверью и остановились, давая глазам привыкнуть к полутьме. — Чем закончилась история с бездонным колодцем. — Ты же говорила что сама не знаешь? — Не знаю. Но для Альки придумаю. Ей же всё равно, правда это или нет, лишь бы интересно. Полинка смотрела слишком пристально и я уже уверилась в том, что сейчас она спросит, а была ли правдой сама история? Но подруга сказала другое: — Да всем всё равно. — Что нам с Алькой-то делать? — жалобно прошептала Машка, которую интересовали куда более насущные вопросы, — Она же не сможет теперь идти. — А, фигня! — отмахнулась Полинка, — Когда вернёмся, дотащим её до дороги и будем ловить машину. Заодно и сами доедем. Идея звучала осуществимо, но крайне сомнительно. В те года люди ещё не были так напуганы серийными убийцами, маньяками и педофилами, как это произойдёт позже с появлением свободной прессы и интернета, но элементарные правила осторожности детям всё-таки внушались. И среди них, разумеется, строгий наказ не садиться в чужие машины. Правда, лично мне говорили, что нельзя садиться в чужие машины, если зовут. Про ситуацию, когда никто не звал, а дочка вдруг сама начала голосовать на дороге, умалчивалось, но подозреваю, лишь потому, что подобного развития событий мои наивные родители и вообразить себе не могли. Однако, в качестве оправдания, такой нюанс, наверно, годился. — Меня папа убьёт за это! — трагичным голосом сообщила Машка, на что Полинка вкрадчиво спросила: — А ты собираешься ему рассказать? — Нет конечно! Но… — Он тебя всё равно убьёт, когда узнает, что ты сегодня не ночуешь у Ленки, а болтаешься за городом. На семь бед — один ответ. С последним я не могла согласиться, прекрасно понимая разницу между двумя этими проступками, но выбора у нас ведь не было, так? Тем более, что наказание — потом. А сейчас — сверхглубокая скважина, которая уже где-то совсем рядом. Наверное, Машка подумала о том же и махнула рукой. — Ладно, пойдёмте уже! Не зря же притащились. И мы пошли по полутёмному коридору, куда выходило множество дверей, как открытых, так и закрытых. За открытыми везде виднелась примерно та же картина, что и в покинутом нами помещении с разбитым окном. Сдвинутая с места пыльная мебель, оставленные вещи, брошенные на полу и на подоконниках бумаги, мусор по углам. Ничего настораживающего, но и ничего интересного. Только один раз мы наткнулись на нечто, выбивающееся из общей картины. Справа от нас, и, по внутреннему ощущению, где-то уже совсем недалеко от башни, протянулся длинный зал, заставленный непонятными металлическими сооружениями, похожими на станки. На их серых боках поблёскивали циферблаты, топорщились рычаги и тянулись ряды кнопок, а по полу змеились целые реки проводов. Не сговариваясь, мы свернули туда, не в силах преодолеть любопытства. И не зря. Потому что именно в этом зале, словно полном уснувших механических чудовищ, и обнаружилась дверь в башню — к скважине. Мы не сразу поняли, что это она. Внешне дверь мало отличалась от других дверей, и когда, пройдя помещение насквозь, мы приблизились к ней, ничто не подсказало нам о близости цели. — А там что? — спросила Машка, оказавшаяся на тот момент впереди, и небрежно, как бы между делом, потянула на себя дверную ручку. Потянула и охнула. Оглянулась на нас. — Тяжёлая! Я и Полинка поспешили на помощь. Дверь действительно оказалась толще и тяжелее, чем выглядела со стороны, но общими нашими усилиями поддалась и даже не заскрипела. Мы одновременно, мешая друг другу, сунулись внутрь, уже понимая, что нашли то, что искали. И не ошиблись. В первую очередь удивил перепад высоты. Порог, через который мы только что переступили, ни на сантиметр не возвышался над полом, но сразу за ним начиналась железная лестница, уводящая вниз на два пролёта. Пролёты были короткими, но всё-таки мы внезапно оказались выше уровня земли на добрых три метра. И потолка над нами тоже не было. Была головокружительная высота, был тусклый свет, льющийся из вертикальных, матовых от грязи окон, были непонятные переплетения железных балок и проводов. А над всем этим — пугающая темнота, создающая эффект бесконечности, там, куда под конусообразный купол башни уже не доставал свет. Испустив общий потрясённый вздох, мы восторженно переглянулись, но не издали ни звука. Почему-то было трудно заставить себя разговаривать в такой момент и в таком месте. Да и о чём тут говорить? Полинка собралась первой. Она осторожно подошла к краю лестничной площадки, подержалась за перила, оглянулась вокруг. И подала нам с Машкой знак, кивнув на ступени и изобразив двумя пальцами идущего человечка. Друг за дружкой мы на цыпочках спустились вниз, осторожно ступили босыми ногами на цементный пол, оказавшийся неожиданно холодным. Растерянно завертели головами, пытаясь понять куда двигаться дальше. И снова Полинка указала направление, ткнув кистью руки вперёд, в середину квадратного пространства, туда, где над полом нависала массивная конструкция, хищно устремлённая заострённым металлическим клювом вниз. И чем ещё она могла быть, если не тем самым, ради чего и возводилось всё остальное на этом клочке земли? Буровым механизмом, расположенным над результатом своей многолетней деятельности — сверхглубокой скважиной. Значимость момента, мёртвая тишина этого места, и, конечно, само место, некогда наполненное великим смыслом и великим научным будущим, а ныне заброшенное и никому не нужное — одновременно впечатляли и подавляли. Хотелось втягивать голову в плечи, хотелось пригибаться. Что мы и сделали. Двинулись вперёд на полусогнутых ногах, стараясь ничего здесь не задевать и ступать как можно мягче. Но в гулком пустом помещении звук наших шагов всё равно зашелестел вокруг, полетел вверх — в темноту, вернулся шорохом, похожим на чей-то далёкий зловещий шёпот… Мы не успели испугаться, потому что почти сразу увидели скважину. То, что это именно скважина, именно то, зачем мы и проделали весь сегодняшний дальний и трудный путь, стало понятно сразу, но не обрадовало. Потому что не было зияющего зрачка в глубину, не было манящей подземной темноты, не было таинственного бездонного колодца. А была лишь выступающая над полом круглая и невероятно тяжёлая даже на вид чугунная заглушка… Больше не пригибаясь и ни от кого не таясь, мы медленно подошли к ней. Заглушка не поражала воображение размерами, её диаметр вряд ли превышал один метр и то с учётом идущего по окружности ряда массивных болтов, которыми она и крепилась к устью скважины. На шершавой поверхности под слоем пыли читалась сделанная белой краской надпись: «9015 метров. 1985». — Закрыто… — едва слышно шепнула Машка и уронила руки вдоль тела. Полинка только вздохнула и я подспудно догадалась, что она, знающая об этом месте больше нас всех вместе взятых, чего-то такого и ожидала. Как и я. Ведь если отбросить фантазии, то и впрямь наивно было думать, что покидая это место, люди оставят открытым колодец глубиной в девять километров. Это небезопасно. Неправильно. Даже как-то жутко. Всё равно что повернуться спиной к раненому, но всё ещё способному убивать чудовищу. Но несмотря на доводы разума было почти до слёз обидно. Не заглянуть нам теперь в бездонную темноту. Не вдохнуть затхлый воздух подземелья. Не бросить вниз камень для того, чтобы так и не дождаться звука его удара о дно… Уже гораздо позже, будучи взрослой и интересуясь этой темой, я узнала, что ничего из перечисленного нам бы сделать не удалось, даже окажись скважина открытой. Что не было под чугунной преградой бездонного колодца, будоражащего наше детское воображение, что он уже должен был быть затоплен грунтовыми водами, а может, без дальнейшей эксплуатации и частично завален. Но в тот момент мы всего этого не знали, как не знали и что нам делать дальше. Заглушка, намертво запечатавшая нашу, так и не достигнутую, цель, выглядела монолитной, и пытаться как-то сдвинуть её, открутить могучие болты, казалось немыслимым даже силами взрослых людей, не говоря уже о наших. Поэтому мы просто стояли и молча смотрели на белую неровную надпись, сообщающую о девяти тысячах пятнадцати метрах глубины под нашими ногами. — Ну-у… — наконец негромко протянула Полинка, — Мы всё равно молодцы. Мы дошли. Машка отозвалась без паузы, как будто ждала этого: — Конечно, молодцы! Такой длинный путь, такая жара, такая гроза! — И кладбище! — добавила я. — И церковь… — как будто сама себе шепнула Полинка, чем немного удивила меня, до сих пор полагавшую, что у церкви она, единственная из нас, ничего не испугалась. Мы замолчали, неотрывно глядя на запечатанную, очевидно, уже навсегда, скважину, словно ждали каких-то перемен. Но перемен не происходило и ничто не нарушало печальную тишину покинутого людьми места. В воздухе пахло пылью и машинным маслом. Я подумала что этот запах похож на запах железной дороги, только затхлый, неживой. А подумав, внезапно даже для себя сделала то, чему научила меня маленькая Алька. Опустилась на корточки перед чугунной заглушкой и положила ладонь на её шершавую поверхность, прямо поверх неизвестно кем и когда сделанной надписи — чьей-то прощальной попытки хоть как-то отдать последнюю дань этому месту. Закрыла глаза и мысленно воззвала к глубине, как недавно взывала к поездам, стоя на коленях между двумя бесконечными струнами рельс. Никакого отстранённого спокойствия я на этот раз не ощутила. Напротив, стало тревожно и неуютно при мысли о том, что прямо под моей, такой беззащитной, открытой, ладошкой притаилась чудовищная бездна, жуткий провал в первозданную тьму, уводящий так далеко вниз, что даже моё воображение, на которое я никогда не жаловалась, капитулировало перед этой глубиной. И разумно ли её беспокоить? Что может таиться там, где никогда не бывал живой человек, куда никогда не проникал дневной свет, где теряется само понятие расстояния и времени? И вот тогда я уловила вибрацию. Не ладонью, по-прежнему прижатой к шершавому и почему-то очень холодному чугуну, а внутренним напряжением нервов, обострившейся интуицией, проснувшимся древним инстинктом, кричащим об опасности. Словно снизу, из бездонного колодца прямо сейчас поднималось что-то неотвратимое, что-то страшное, ещё очень далёкое, но такие мощное, что его приближения невозможно было не почувствовать. Словно рвался оттуда, нарастая, низкий угрожающий гул и слепящий, но мёртвый свет… Я отдёрнула руку, прижала её к животу, словно обожглась. Покачнувшись, поднялась на ноги и только тогда посмотрела на подруг. Они стояли на прежних местах, глядели на меня, но не спросили «Ты чего?». Не посмеялись над моими непонятными действиями и ошарашенный видом. А в их глазах я увидела отражение своего испуга и поняла что они тоже почувствовали это. Почувствовали приближение чего-то недоброго. Злого рока. Неминуемой беды. Спустя несколько секунд, полных тягостной тишины и невысказанных тревожных вопросов, Полинка тихо, но категорично велела: — Идёмте назад. И мы пошли. Заторопились, уже не боясь потревожить пыльную тишину, всё убыстряя и убыстряя шаги, стремясь вырваться из сгущающегося вокруг напряжения. Взбежали вверх по лестнице, заставив её загудеть под нашими ногами. Гул полетел выше, к скрытому в темноте конусообразному куполу, и пространство вокруг ожило, отзываясь, как внутренность гигантской гитары… Но мы уже перешагнули порог, отделяющий башню от примыкающего к ней здания, уже спешили мимо непонятных и нерабочих механизмов, уже сворачивали в коридор, уже двигались по нему, с трудом сдерживая себя от того, чтобы не перейти на бег, уже видели впереди зазывно приоткрытую дверь, за которой нас ждал путь наружу, ко всему привычному, прочь из этих недобрых стен, что всё сильнее давили на нас предчувствием надвигающейся беды. Оказалась, что за время, проведённое нами внутри башни, дождевые тучи успели разойтись, и небо над лесом, виднеющимся через разбитое окно, розовело бледными красками северного заката. Альки на подоконнике не было.