Часть 28

2019 г. С момента появления на горизонте зловещей тучи мы почти не разговаривали — сказывалась усталость и накопившееся общее напряжение. Машка больше не курила — не то берегла дыхание, не то экономила оставшиеся сигареты. Полинка очень старалась не отставать, но ступала теперь как-то странно, переваливаясь с боку на бок, и от этого став похожей на утку. А я всё оглядывалась на тучу, которая росла за нашими спинами и чем ближе становилась, тем больше походила на ту самую — другую тучу из далёкого прошлого. Точно так же она постепенно меняла цвет с чёрно-синего на серый, у неё был такой же неестественно ровный, словно срезанный, край, и так же перед ней по небу быстро катились несколько светлых облаков. Только на этот раз они уже не показались мне спасающимися от погони товарищами по несчастью, а походили скорее на посланных вперёд разведчиков и диверсантов грозового фронта, готовящихся первыми закрыть солнце, погружая мир в сумерки. И когда это случилось, когда краски поблекли, тени исчезли, а тянущийся по обе стороны от дороги лес неуловимо изменился, становясь темнее и гуще, превращаясь из обычного смешанного леса в дремучую зловещую чащу, Полинка вдруг остановилась, оборачиваясь лицом к надвигающейся грозе, и растерянно спросила: — Почему до сих пор не слышно грома? Мы с Машкой споткнулись на полушаге и тоже уставились в небо. Туча была уже совсем рядом, она пахла озоном, гнала перед собой холодный ветер, клубилась темнотой, но всё это — в полной тишине. С высоты не доносилось даже самых отдалённых раскатов, и это бесшумное наступление грозной стихии выглядело по-настоящему жутко. — Может быть, ветер дует в другую сторону и уносит звук? — предположила Машка, что было конечно глупостью, учитывая то, что грозовой фронт двигался прямо на нас. Но я не стала опровергать эту, не выдерживающую никакой критики, версию — других всё равно не было. — Надо думать, торопиться уже бессмысленно? — мрачно предположила Полинка, — Так и этак не успеем. Машка хмыкнула. — Как будто мы до этого торопились. Вряд ли она хотела обвинить в нашей задержке именно Полинку, но та приняла её слова за свой счёт и огрызнулась. — А я вам предлагала идти вперёд без меня! — Да просто пойдём уже и всё! — купировала я едва не начавшуюся очередную перепалку между подругами, — Не так уж долго осталось. И мы пошли, и всю дорогу молчали. Не потому, что злились друг на друга или не хотели разговаривать от усталости, а чтобы не прослушать первые далёкие раскаты грома. Но их не было. Туча постепенно догнала нас, нависла над головами свинцовым брюхом, принесла с собой сумрак и холодный порывистый ветер. Лёгкие светлые облака теперь катились по небу далеко впереди, но дождь не начинался, и молнии не освещали мир белыми вспышками. Я на ходу пыталась вспомнить, слышала ли когда-нибудь что-нибудь про такое странное атмосферное явление, как гроза без грозы? Получалось, что не слышала, и это тревожило меня, усиливало внутреннее напряжение, заставляло невольно ускорять шаги, неотрывно смотреть поверх кромки леса, в надежде увидеть вырастающий над его кронами знакомый жёлтый конус… но его всё не было. И когда деревья по правую сторону от нас внезапно сменились пустырём, я даже не поняла, что мы уже у цели. И остановилась только от радостного Машкиного возгласа: — Пришли! Растерянно забормотала: — Что? Как пришли? А… где… Полинка, незаметно приблизившаяся со спины, усмехнулась мне в ухо: — Буровую вышку потеряла? А нет её. Ещё в девяностых на металлолом сдали. Размонтировали, и — привет! Тут вообще всё растащили, что только можно было. Одни развалины остались. Это я уже и сама видела. От тех зданий, что мы обследовали в детстве на предмет открытых дверей, и которые хоть и были тогда уже покинуты, но находились в отличном состоянии, теперь остались лишь местами разрушенные бетонные остовы с пустыми провалами окон. А там, откуда раньше возносилась к небу жёлтая башня (а теперь я знала что никакая это была не башня, а просто гофрированный короб для защиты буровой установки от дождей и ветров), осталась лишь пустая квадратная площадка, заваленная промышленным мусором. Пока я потеряно и грустно оглядывала пейзаж, запомнившийся мне совсем иным, подруги времени не теряли. Полинка, уверившись в том, что мы наконец-то у долгожданной цели, нашла в себе силы прибавить шагу, сошла с дороги, и решительно двинулась через пустырь, бросив на ходу: — Шевелитесь. Вот-вот ливанёт. Машка поспешила за ней, а я чуть замешкалась, глядя вверх. Туча уже висела над нами, убегающие от неё светлые облака скрылись из виду, и лишь на горизонте ещё голубела полоска чистого неба. Но ни грома, ни молний, ни даже дождя, по-прежнему не было. — Сама скважина-то ещё на месте? — глупо спросила я, догнав подруг. Они покосились на меня с недоумением. — А скважина-то куда денется? Это же просто дыра в земле. И дальше мы опять шли молча, потому что всё чаще на пути начали попадаться обломки бетонных блоков, битые кирпичи, торчащая арматура и ржавые железные балки. Через всё это приходилось перешагивать, перепрыгивать, обходить, и так внимательно смотреть под ноги, что я и не заметила, как оказалась прямо перед тем, что когда-то было торцом здания, примыкающего к ныне несуществующей башне. На этот раз нам не пришлось искать двери и бить окна. Скважину я увидела, едва только подняла глаза от земли. Чугунная блямба заглушки выделялась ржавой рыжиной на фоне тёмной почвы и сгнившего мусора, среди которого преобладали бутылки из-под пива и обёртки от чипсов. Кажется, за прошедшие годы здесь побывало немало паломников. Тем приятнее было думать, что когда-то мы оказались возможно первыми из них. — Смотрите, а вон и наша лестница! — с грустным смешком сказала Машка и кивнула на полуразрушенную стену перед нами. Лестницы, как таковой, там, правда, уже не было, зато зиял пустотой дверной проём с выступающим из него порожком метрах в трёх от земли. О лестнице же теперь напоминали только спускающиеся до земли отверстия в бетоне, там, куда она когда-то крепилась. — Лестницу тоже в металлолом сдали, — мрачно заметила Полинка, — Говорю же — растащили всё, что только можно. — Зато саму скважину помнят, — я указала на разбросанные повсюду следы человеческого присутствия. — Ну она, как-никак, одно из наследий совка. Сейчас такого уже не делают. Вот и приходит народ поностальгировать и пофоткаться. Мы прошли на середину квадратной площадки, образованной остатками фундамента — всё, что осталось от некогда поразившего нас своими размерами сооружения, — и остановились перед выступающим из земли чугунным блином, окаймлённым по окружности всё теми же могучими болтами. Теперь некоторые из них носили следы повреждений, словно кто-то пытался открутить их всеми доступными способами, но так и не преуспел. Дураки. Что они надеялись увидеть под заглушкой? Скважина, если она до сих пор существует именно в виде вертикального колодца под землю, давно до верху затоплена грунтовыми водами… «Ну здравствуй», — мысленно сказала я неведомой глубине, и сразу, уже не стесняясь подруг и того, что они могут обо мне подумать, встала на колени, положила ладонь поверх надписи «9015 метров. 1985», уже блеклой и тусклой, полустёртой временем. Но прежде чем закрыть глаза, успела увидеть как подруги тоже опускаются на землю по обе стороны от меня, Машка легко и даже изящно, Полинка кряхтя, с трудом подгибая под себя полные, опухшие от долгой ходьбы ноги. Потом мы просто молчали и это были странные минуты. Над нашими головами клубилась мглой явившаяся из прошлого грозовая туча без грозы, неподалёку стонал под порывами ветра лес, в воздухе носилась пыль и запахи изморённой зноем земли, а я всё пыталась абстрагироваться от всего этого, чтобы суметь вспомнить то, чему когда-то давно научила меня Алька. Чтобы суметь через прижатую к холодному (опять очень холодному!) чугуну раскрытую ладонь установить связь с притаившейся под ним бездной. Чтобы натянутыми струнами нервов почувствовать и саму эту бездну, и километры монолитных пород, которые она пронизает, и ещё глубже, до раскалённой земной мантии, до ревущего гула и слепящего света… На этот раз я бы не испугалась, на этот раз не отдёрнула бы руку, не разорвала эту необъяснимую связь, а напротив — пошла ей навстречу. Пошла бы, чтобы спросить у рвущегося из глубины чудовища… Скважина мёртво молчала. Не было ни едва уловимой вибрации, бегущей по нервам подобно электрическому напряжению, не было голоса обострившейся интуиции, не было пробуждения древних инстинктов, кричащих о приближающейся угрозе. Не было и самой угрозы. Ничего. Только вечная пустота и тишина там, внизу, в чёрной глубине, над которой зависала сейчас моя ладонь, разделяемая с ней лишь толщиной чугунной заглушки. И становилось ясно уже, что если эта бездна когда-то и скрывала в себе грозное необъяснимое нечто, пробуждённое и услышанное нами тридцать три года назад, теперь оно ушло навсегда. Не сдержав печального вздоха, я открыла глаза. И увидела, что на ржавой поверхности заглушки рядом с моей ладонью лежат две другие. Загорелая, с выступающими венами и нервно обкусанными ногтями — Машкина, и белая, полная, с отросшим алым маникюром — Полинкина. — Ничего? — шёпотом спросила я, понимая что смысл этого вопроса не нужно уточнять. — Ничего… — эхом отозвались подруги, и их лица были отражением моего разочарования. Мы медленно поднялись на ноги. Посмотрели на небо, на нависающее над нами тёмно-серое брюхо тучи, до сих пор не породившей ни одной капли дождя, ни одной вспышки молнии, на одного раската грома. Помолчали. — Ну что, идём? — наконец спросила я, поворачиваясь в сторону леса, ровно гудящего под напором ветра. Мне безумно не хотелось углубляться в этот лес. Не хотелось даже приближаться к нему, потому что, в отличие от скважины, лес не молчал. И его голос был полон почти физически ощутимой угрозы. Но Полинка за моей спиной скомандовала: — Идём. Пора покончить с этим. И произнесено это было таким прежним, таким Полинкиным голосом, что несколько бесценных секунд я внутренним взором видела рядом с собой не грузную женщину, не её поплывшее от возраста лицо и нелепую причёску, сделанную в судорожной попытке удержать уходящую молодость, а двенадцатилетнюю девочку с упрямо сжатым широким ртом, с прямой каштановой чёлкой до бровей, с двумя растрёпанными хвостиками над облезлыми от загара плечами. И именно эта девочка повела нас дальше, в дремучую чащу, из которой когда-то давно мы слышали далёкие жалобные крики.