Часть 29

1986 г. Сначала мы не очень встревожились. Каждая подумала, что, наверное, Альке просто надоело сидеть на подоконнике, она слезла с него и сейчас стоит снаружи, дожидаясь нас. Но когда мы друг за дружкой выбрались в окно (не знаю, как Полинка и Машка, а я была очень рада покинуть заброшенное здание) и огляделись по сторонам, то нигде не увидели нашей младшей спутницы. — Ну и куда она делась? — с досадой спросила Полинка, поднимая с земли оставленные снаружи кеды. За время пребывания под крышей наши босые ноги успели высохнуть и, глядя на Полинку, мы с Машкой тоже начали обуваться. Стоптанные Алькины сандалии лежали в Машкиной сумке. Она достала их оттуда, показала нам. — Может Алька в туалет захотела? — предположила я, возясь со шнурками, — Вот и отошла куда-нибудь… — С порезанной ногой? Она на неё даже встать не могла! Не то в Машкином голосе проскользнула плохо скрытая истерическая нотка, не то сказался недавно пережитый у скважины испуг, но я вдруг сразу и сильно встревожилась. Кое-как зашнуровав кеды, выпрямилась, и, торопливо предложила: — Пойдёмте её искать! Машка с готовностью поддержала эту идею, махнула рукой вдоль стены. — Давай ты в одну сторону, я в другую! Так быстрее. И мы уже напружинили ноги, готовые сорваться с места, когда Полинка, которая до сих пор стояла неподвижно и странно вытянув шею, неуверенно спросила: — Девчи… вон там… это же от моей сумки, да? Мы проследили за её застывшим взглядом и тоже замерли, примороженные к месту резким, как разряд электричества, страхом. Хотя могло показаться, что ничего страшного в увиденном не было. Здание, которое мы только что покинули, отделял от леса неширокий пустырь, сейчас превратившийся в мешанину из грязи и луж. Примерно посередине его на мокрой глине виднелась цветастая тряпица. И не нужно было подходить ближе, чтобы понять что это обрывок материи от Полинкиной сумки, пущенной нами на перевязочный материал. Тот самый, которым Машка обмотала Алькину ступню в попытке остановить кровь. Засохшие на ткани бурые пятна было видно даже отсюда. — Почему… — выдавила я враз охрипшим голосом, — Почему она сняла её? Почему там? А Машка, ставшая вдруг очень бледной, приложила руки рупором ко рту и отчаянно закричала: — Аля! Ты где?! Алечка! — Тише ты! — испугалась Полинка, — Если сторож… — Да насрать на сторожа! — со слезами в голосе оборвала её Машка и заголосила пуще прежнего, — А-ляааа!! Чувствуя подступающую панику, уже понимая, что случилось страшное, но сопротивляясь этому пониманию, я поддержала её зов и какое-то время мы заполошно голосили, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону. — Тихо!! — снова оборвала нас Полинка, но теперь сделала это, вскинув над головой растопыренную пятерню и подавшись всем телом к лесу, словно услышала оттуда… Крик. Тонкий крик донёсся из глубины чащи и оборвался на самой высокой ноте. Резко, будто выключился. Не переглянувшись и не издав ни звука, забыв под разбитым окном свои сумки, мы сорвались с места. Бросились вперёд, взрывая кедами раскисшую от дождя землю, и задержались на секунду лишь перед окровавленной тряпицей — единственным свидетельством того, что Алька совсем недавно была здесь. — Смотрите, следы! — выдохнула Полинка, но мы уже и сами видели углубления в грязи, цепочкой уводящие к лесу. Слишком большие, чтобы быть оставленными маленькой девочкой. — Аляааа! — снова заголосила Машка, наверняка поняв то же, что поняла в тот момент и я. Альку тащили. Кто-то схватил её и утащил в лес. Очевидно, она отчаянно сопротивлялась, так, что импровизированная повязка слетела с её ноги, а похититель этого не заметил. Или же ему было всё равно. На этот раз ответного крика из леса не последовало, да мы его и не ждали. Ворвались под переплетение ветвей и просто бежали между стволами деревьев, растущими здесь гораздо гуще, чем в светлом сосновом бору, через который вела нас железная дорога на пути к переезду. Теперь уже казалось, что это было давным-давно, в какой-то другой жизни, где ни с кем из нас не могло случиться ничего плохого… Время от времени то я, то Машка на бегу звали Альку, но лишь один раз услышали что-то помимо своих голосов. Протяжный звук, такой слабый и едва различимый за нашим топотом и надсадным дыханием, что не получилось понять, на самом ли деле это был крик человека, а не птицы. Тем не менее мы взорвались ответными воплями и бросились туда, откуда он, как нам показалось, донёсся. Но в сыром после дождя лесу снова воцарилась тишина и больше её уже ничто не нарушало. Мы и сами постепенно замолчали, отчасти потому что охрипли и не успевали переводить дыхание на бегу, но в основном оттого что в глубине души уже знали, что звать бесполезно. Усталость, накопившаяся в наших телах за прошедший день и помноженная на нечеловеческое потрясение, тоже брала своё, и вот настал момент, когда бежать больше не получалось и пришлось перейти на быстрый шаг. Машка всхлипывала на ходу, Полинка каменно молчала, а я отчаянно шарила взглядом по сторонам в надежде на то, что Альке удалось оставить для нас ещё какую-нибудь зацепку, хоть что-то указывающее верный путь. Но вокруг был лишь одинаковый лес, уже начинающий погружаться в вечерние сумерки. Так мы и шли вперёд уже без цели и смысла, как механические игрушки, заведённые чьей-то равнодушной рукой. Не разговаривая, не глядя друг на друга, и не останавливаясь. Шли до тех пор, пока лес вокруг не поредел, становясь прозрачным и низкорослым, а земля под ногами не начала вдруг пружинить и поддаваться. Первой на это отреагировала Полинка. Резко остановилась, расставив в стороны руки, словно в попытке сохранить равновесие. Чуть отставшая Машка налетела на неё и принялась озираться с видом разбуженного посреди ночи человека. Я непонимающе уставилась на них обеих. — Стойте! Дальше нельзя! — негромко, но категорично сказала Полинка, — Это Заблудяга. Мы с Машкой завертели головами, только сейчас заметив перемены в окружающем нас пейзаже. И то, что там, куда мы так бездумно направлялись, они становятся всё заметнее. Что впереди уже нет деревьев — лишь одни сгнившие обрубки. Что за ними — стройные ряды осоки и камыша, границей стоящие перед простирающимся вдаль зелёным ковром из кочек и тины. — Болото! — испуганно выдохнула Машка и оглянулась назад, словно проверяя свободен ли путь к отступлению. А я нерешительно заметила: — Ну там Альки точно не может быть… — Алькаааа! — вдруг снова заголосила Машка, заставив нас с Полинкой подпрыгнуть на месте, — Где тыыы?! Ответом была тишина, в которой слышались только звуки редко падающих с деревьев капель. Машка снова шумно набрала воздуха в грудь, но Полинка предотвратила новый крик, жёстко сказав: — Не ори! Она нас уже не слышит. Машка уставилась на неё, хлопая губами. Потом перевела беспомощный взгляд на меня, но я отвела глаза. — Почему ты так говоришь? Почему ты так говоришь?! Мы должны звать её! Должны найти! Должны!! — в Машкином голосе ясно зазвучали опасные нотки зарождающейся истерики, и почувствовав это, я, неожиданно для самой себя, ударила её в плечо. Несильно, открытой ладонью, но достаточно для того, чтобы Машка покачнулась и замолчала на полуслове. А Полинка, не давая ей опомниться, шагнула вперёд, заговорила сквозь зубы: — Нужно вернуться к дороге! Нужно найти людей и вызвать милицию! Пока мы тут стоим, Альку уносят всё дальше! — Кто уносит? — пробормотала Машка, потирая ушибленное мною плечо, — Цыгане? Тогда в Верхней Руде, да наверное и в других небольших городках, были популярны истории про цыган, ворующих детей. Потом-то я поняла, что таким образом родители просто пытались удержать нас от слишком долгих прогулок и опасных мест, но сами дети этим историям верили. — Может и цыгане, — не стала спорить Полинка, — Идёмте скорее назад, скоро начнёт темнеть. Не дожидаясь ответа, она круто развернулась и зашагала прочь. Мы поспешили следом, а я на ходу шепнула Машке: — Прости. Я не хотела тебя ударить, просто… — что «просто» для меня самой было непонятно, а для Машки неважно — она отмахнулась от моих извинений. И мы снова шли через лес и снова молчали, каждая внутри себя переживая случившееся. Не знаю как подруги, а я старалась думать о чём угодно, только не об Альке, только не об окровавленной тряпице в грязи, только не о крике из леса, оборвавшемся так внезапно и страшно. Вместо этого вспоминала сегодняшнее утро. Бабушку, которая наказывала мне прилично вести себя в гостях, перед тем как отпустить из дома. Карастецкого с дружками. Спасённого от них кота (интересно, где сейчас этот кот, не попался ли снова?),татарское кладбище, приключение на котором теперь казалось совсем нестрашным. Как бы я хотела вернуться на несколько часов назад, снова оказаться там и никуда больше не пойти! Пусть бы лучше мы блуждали среди могил до ночи, пусть бы встретили самого лешего, лишь бы не… Против моей воли мысли снова и снова возвращались к настоящему моменту, к непоправимости случившегося, и я на ходу мотала головой, в попытке отогнать их, как ядовитых насекомых. Может быть поэтому позже подруг поняла, что идём мы уже слишком долго, что давно пора бы нам увидеть сквозь деревья знакомые силуэты башни и примыкающих к ней зданий. Первой посмела озвучить страшное подозрение Машка. Она остановилась и почти закричала: — Вы что, ничего не видите?! Вы не видите, что мы идём не туда?! Полинка резко развернулась к ней. Она выглядела усталой и какой-то совершенно потерянной. Широкие губы больше не были сжаты упрямой чертой, а уныло опускались вниз перевёрнутым полумесяцем. — А сама-то ты куда идёшь?! Может, покажешь нам правильную дорогу? Машка заплакала. Она не попыталась закрыться руками или опустить голову, и слёзы просто текли по её успевшим стать чумазыми щекам, оставляя на них светлые дорожки. Понимая, что надо бы как-то её утешить и успокоить, но не находя для этого сил, я беспомощно оглянулась по сторонам. Деревья. Только деревья вокруг и закатное небо над головой. Закат! — Девчи… вы помните, где было солнце, когда мы заходили в лес? Полинка секунду подумала и качнула головой. Машка просто продолжила плакать и это тоже было ответом. Да и я сама, как ни напрягала память, не могла отыскать в ней ничего, кроме страха и сумятицы, охватившей нас в те страшные минуты, когда мы бежали в направлении раздавшегося из чащи крика. До солнца ли тогда было? И где оно сейчас? Я повернулась туда, где небо в прорехах еловых крон горело алым цветом. Некстати вспомнилось, что красный закат сулит пасмурную погоду на следующий день, но такая информация пользы нам принести не могла. — Запад там! — зачем-то сообщила я очевидную вещь, но как ни странно — это возымело действие. — Подождите… — Полинка наморщила лоб и принялась по-старушечьи тереть виски, — От болота до дороги ведь недалеко. Нам надо снова выйти к болоту и уже от него постараться идти прямо так, чтобы закат всегда был с одной стороны. Тогда уже не заблудимся… Маша, заткнись!! Последние слова прозвучали так неожиданно, так резко, что продолжающая всхлипывать и поскуливать Машка и впрямь заткнулась, как по волшебству. — А где болото? — спросила я без желания подвергнуть сомнению Полинкин план, просто уже успела забыть с какой стороны мы шли — слишком одинаковым, куда ни глянь, выглядел лес. — Там! — подруга махнула рукой, впрочем, без особой уверенности. Но других предложений всё равно не было, и мы двинулись в указанном направлении. Машка больше не плакала, зато начала икать. Это на удивление громкое иканье раздавалось с периодичностью в несколько секунд и почему-то очень раздражало, хотя казалось бы, до того ли нам должно быть в такой момент? Полинка косилась на неё, но молчала. Я снова старалась думать о чём угодно, только не об Альке, а теперь ещё и не о Машкиной икоте. О бабушке, о родителях, о школе, о спасённом коте, о том, как интересно будет рассказывать друзьям о сегодняшнем приключении, после того как оно (завершившись благополучно для нас всех, разумеется) останется позади. Ведь всё это не может длиться вечно — ничто не длится вечно — и скорее всего уже завтра вечером мы соберёмся втроём во дворе… нет, вчетвером! Конечно же вчетвером — Алька теперь тоже наша подруга, неважно, что она младше. Мы будем со смехом вспоминать сегодняшний страх, а потом я расскажу о том, чем закончилась история про старый бездонный колодец. Придумать это будет несложно, ведь оказалось, что он существует на самом деле, и сегодня я побывала возле него… В лесу заметно стемнело. Серые сумерки зарождались где-то у корней деревьев и поднимались тем выше, чем дольше мы шли по лесу без ориентира и результата. Вместе с ними поднимался туман. Недавно низвергнувшаяся с неба вода стремилась обратно в извечном круговороте природы — прозрачными белыми испарениями змеилась над травой. И у меня уже не получалось думать ни о бабушке, ни о школе, ни о завтрашнем вечере, когда вокруг нас будут живые люди и живые огни. Вместо этого мысли всё чаще возвращались к татарскому кладбищу. И мерещилось теперь, что оно было не то неким предостережением, зловещим намёком на то, что ждёт нас в дальнейшем, если осмелимся двигаться дальше, не то странной репетицией текущих событий, проведённой кем-то всемогущим и недобрым. Происходящее всё больше напоминало закольцованный сон, один из тех, от которых никак не получается проснуться. И чем дольше я об этом думала, тем чаще казалось, что мы уже проходили мимо вот этого расщеплённого дерева, и мимо этой вросшей в землю коряги, и мимо этих ёлочек, вставших на пути ровной шеренгой… что мы опять, как на татарском кладбище, ходим кругами. Как выяснилось очень скоро — не я одна так думала. Машка вдруг икнула громче прежнего и беззвучно опустилась на корточки, уткнувшись носом в ладони. Не заплакала, просто закрыла лицо руками, как делают маленькие дети, пока они ещё думают, что так можно от кого-то спрятаться. Замерла. Мы с Полинкой по инерции прошли ещё несколько шагов и тоже остановились. — Маш… — осторожно начала я, но Полинка, не привыкшая ни с кем церемониться, меня опередила. — Вставай! Или нам тут ждать когда ты проревёшься? Машка замотала головой, но ничего не ответила. — Маш, ну правда… — я ещё не повышала голоса, как Полинка, но чувствовала, что в нём дрожит нарастающее раздражение, — Нам тоже страшно, но надо торопиться — уже темнеет! И тогда Машка заговорила. Точнее, закричала, по-прежнему не отнимая ладоней от лица, и этим ещё больше напоминая капризного ребёнка: — Куда торопиться?! Вы не знаете дорогу! Мы заблудились, мы ходим по кругу! Мы здесь уже были, вы не видите что ли?! Я огляделась, но на этот раз ничего подозрительно знакомого не обнаружила. Полинка же и вовсе не стала оглядываться, зато её лицо побелело от бешенства так, что почти засветилось в наступающих сумерках. Я ожидала криков и ругани, но вместо этого подруга повернулась ко мне и почти спокойно сказала: — Ленка, пошли. Нужно выбираться из леса и бежать в милицию. А эта пусть тут остаётся. Когда начнут искать Альку, её тоже заодно найдут. И Полинка зашагала в прежнем направлении. Я, конечно, ни на секунду не поверила в то, что подруга действительно собирается бросить Машку одну в лесу, особенно после того, что случилось с Алькой, но воспитательный момент поддержала — поспешила следом. За спиной остались затихающие Машкины всхлипы, и вдруг — надсадный крик! Такой громкий и страшный, что я присела, почти рухнула в траву, втягивая голову в плечи. В воображении за какой-то миг пронеслись десятки картин одна ужаснее другой: от выходящих из-за деревьев цыган до появления самого лешего. Но позади по-прежнему была только Машка, которая вскочила на ноги и теперь кричала, обратив к темнеющему небу лицо с зажмуренными глазами: — Овечья морда! Овечья шерсть! Овечья морда! Овечья шерсть! Меня прошило ледяной иглой с головы до ног. Я хорошо помнила наш разговор по пути к переезду и кажущиеся тогда смешными Алькины рассказы о способах не то задобрить, не то обмануть лешего. Сейчас это уже не казалось смешным, сейчас это пугало настолько, что я впервые в жизни поняла смысл выражения «душа ушла в пятки» — внутренности и правда будто ухнули вниз, оставив вместо себя тошнотворную пустоту. Не только меня, но и Полинку напугали эти жуткие в своей бессмысленности вопли. Только реагировала она иначе. Бросилась к Машке, вцепилась скрюченными пальцами в её плечи, приблизилась так резко, что девочки чуть не стукнулись лбами, и зашипела, но не злобно, а скорее умоляюще: — Замолчи! Замолчи!! Он же услышит! Машка и впрямь замолчала, пустыми глазами уставилась в пространство, а я испытала новый ледяной укол страха. Кто услышит? Кого имеет в виду Полинка? Что заставило её реагировать так не похоже на себя обычную? И я хотела уже спросить об этом, благо Машкины вопли больше не звенели в ушах, но вдруг уловила уже другие звуки — негромкие, но отчётливые в вечерней лесной тишине. Они вливались в эту тишину очень гармонично, поэтому не встревожили, а напротив — словно успокоили, помогли вернуть окружающему миру реальность и обыденность, изгнали иллюзию дурного сна. И я, даже являясь городской жительницей, сразу поняла что это такое. — Лягушки! Там лягушки! Полинка отпустила Машкины плечи и хищно развернулась на звук. Её ноздри раздулись, глаза расширились, широкий рот растянулся в улыбке. — Болото! — воскликнула она, — Бежим! Она бросилась в сторону многоголосого лягушачьего хора, я поспешила следом, в тот момент, признаться, совсем забыв о Машке, которая осталась стоять в прежней позе. Но наверно и её тоже отрезвило дружное кваканье, потому что, когда я на бегу, наконец, сообразила оглянуться — она была с нами. Лягушки не обманули. Следуя на их голоса, мы снова увидели как вокруг постепенно расступаются деревья и становится светлее, а потом и вовсе оказались на открытом пространстве, там, где земная твердь обрывалась стеной камыша и поблёскивающими за ними оконцами стоячей воды. Полинка резко затормозила, снова развернулась лицом к лесу и завертела головой во все стороны. — Что?! — спросила я, чуть не врезавшись в неё и снова испугавшись. Тоже оглянулась назад, но увидела только едва поспевающую за нами Машку с заплаканным лицом. — Ищу дерево! Нужно дерево, на которое можно залезть и посмотреть с какой стороны башня. Тогда станет понятно куда идти. Я чуть не хлопнула себя по лбу от великой досады. Это я должна была додуматься до такого простого решения! Я, зачитавшая до дыр Майн Рида и Фенимора Купера, я, применившая такую уловку в пионерском лагере на «Зарнице», чтобы выследить противника! Машка перешла с бега на шаг и приблизилась к нам, тяжело дыша. Полинка неласково глянула на неё. — Ну что, овечья морда? Как там леший? Но, вопреки нашим ожиданиям, Машка не казалась пристыженной. Вместо этого глянула удивлённо, даже слегка презрительно. — А сама не видишь? Помогло же! Полинка (как и я) сперва оторопела, потом тонко протянула: — Чивооо? Ты думаешь, что мы вышли к болоту из-за твоей овечьей шерсти? Машка вздёрнула подбородок. — А разве нет? Я закричала — и мне сразу ответили лягушки. Просто так, что ли? Тут я обрадовалась, потому что всё-таки нашла возможность хоть для чего-то применить свою начитанность в нашей непростой ситуации, ведь кроме приключенческих романов глотала книги о животных таких авторов как Бианки, Сетон-Томпсон, Джеральд Даррел, Джеймс Хэрриот, Джой Адамсон… — Ну вообще-то, лягушки всегда начинают кричать по вечерам. Так их самцы привлекают самок для… — Заткнись, — сказала Полинка, на этот раз мне, — Нашла время умничать! И, не обращая внимания на моё вытянувшееся от обиды лицо, повернулась к Машке. — А ещё пионерка! Тебе нужно с моей бабкой на завалинке сидеть. Она тоже любит рассказать то про своего домового, то про банницу. Ну а ты ей о лешем и об овечьих мордах расскажешь, вот она рада-то будет… Но Машка, на удивление спокойным после недавних слёз голосом, прервала этот поток желчи. — Иди в жопу, Поля. Я хоть что-то пытаюсь сделать, а ты строишь из себя главную, а сама ничего не понимаешь и только водишь нас по кругу. Я ожидала что Полинка сначала зарычит «Я тебе не Поля!», а потом выложит Машке всё, что о ней думает в гораздо более резких выражениях, чем предложение пойти в жопу. Но Полинка лишь прищурилась так, что её глаза превратились в две злые щёлочки, и вкрадчиво предложила: — А давай тогда ты будешь главной, раз понимаешь больше меня? Позови своего лешего и выведи нас отсюда. Машка не смутилась, как того наверняка ожидала Полинка. Спокойно ответила: — Я не хочу быть главной. И я тоже ничего не понимаю. Но хотя бы не притворяюсь, что понимаю. Тут я была согласна с ней, пусть и не осмелилась поддержать вслух. Мне тоже казалось, что Полинка, примерив на себя роль лидера нашего маленького отряда, теперь так не хочет с нею расставаться, что старательно изображает уверенность, которой на самом деле совсем не испытывает. И что эта её показная бравада сейчас может быть для нас опасна. — Дерево! — громко напомнила я, глядя как мои, такие разные, подруги сверлят друг друга непримиримыми взглядами, возможно, даже обрадованные возможностью выплеснуть накопившееся за весь этот безумный день напряжение в назревающей ссоре, которую нельзя было допустить. Только не сейчас, когда нам важнее всего на свете оставаться сплочёнными, — Дерево! Ни одна из них даже не посмотрела на меня. И тогда я применила способ, к которому прибегала в крайних случаях. Способ мною очень нелюбимый, но всегда безотказный — отвлечение на себя огня обеих вражеских сторон. — Как вы мне надоели! Курицы! Одна вечно сопли распускает, другая из себя недоделанную атаманшу корчит! Ещё и раскудахтались тут вместо того, чтобы вместе думать, как выбраться отсюда! Чтобы я ещё куда-нибудь с вами пошла! Приём ожидаемо сработал, оставалось только удивляться тому, что подруги его до сих пор не раскусили и каждый раз реагировали абсолютно одинаково — забывали друг про друга и напускались на меня. — Чивооо?! — А сама-то! Вообще ничего не делаешь! Только таскаешься за нами и про лягушек рассказываешь! — Раз уж мы курицы, а ты такая умная, может, скажешь куда идти? — Да, давай, покажи как надо! Слушать их нападки было, конечно, не очень приятно, но я к этому подготовилась и даже догадывалась какими именно они будут. Поэтому, дождавшись тишины, вытянула руку вдоль стройной границы камышовых зарослей. — Полинка правильно сказала — надо залезть на дерево и посмотреть, в какой стороне башня. Она такая высокая, что её должно быть видно отовсюду. А вон там как раз есть подходящее дерево, видите? Сработало и на этот раз. Подруги бросили мерять меня злыми взглядами и уставились в том направлении, которое я им указала. Там, в отдалении, среди низкорослых осин и берёз, словно прижавшихся к земле в страхе перед близкой трясиной, возвышалась одинокая сосна. Но не корабельная, не возносящаяся к небу гордой мачтой, а кряжистая, раскидистая, с раздвоенной верхушкой, словно расщеплённой когда-то молнией, тянущая свои ветви не вверх, а в стороны. Ветви, по которым было бы очень удобно на неё взобраться. Полинка, известная в нашей ребячьей среде способностью и любовью к лазанью по деревьям, сосну моментально оценила. И, враз забыв про наши с Машкой нелестные высказывания в свой адрес, по-снайперски азартно прищурилась. — Пойдёмте быстрее! — поторопилась я закрепить успех, — Скоро совсем стемнеет и тогда уже ничего не увидим. Последнее было неприятной правдой. На открытом пространстве бескрайних топей свет заката, протянувшегося на горизонте алой полосой, ещё побеждал сумерки. Но лес уже погрузился в темноту и я старалась не думать о том, что скоро нам снова предстоит войти под его густые кроны, где серой кисеёй стоял липкий туман. Наверняка подруг терзали те же опасения, потому что все склоки были враз забыты и мы, больше не тратя времени на слова, быстрым шагом двинулись к намеченной цели. Это было легко — здесь болото и суша имели чёткую границу, обозначенную зарослями камыша, и не посягали на территорию друг друга, так что можно было не бояться вдруг оказаться в воде, ступив на предательски ушедшую из-под ноги кочку. Вдоль этой границы мы и дошагали до сосны с раздвоенной верхушкой, оказавшейся единственным высоким деревом в зоне видимости, всё сужающейся по мере того, как гасла вечерняя заря на горизонте. — Кто полезет? — спросила Полинка, останавливаясь перед могучим сосновым стволом и оглядываясь на нас со скрытым превосходством. Мы все и так прекрасно знали, кто полезет, но подруге хотелось услышать признание своей незаменимости. А нам с Машкой во избежание лишней траты времени ничего не оставалось, кроме как доставить ей такое удовольствие. Поэтому я старательно потупилась и буркнула: — У меня голова закружится. А Машка, не считая нужным демонстрировать смущение, которого не испытывала, открыто призналась: — Ой, я боюсь. Я даже на физре с турника срываюсь, а тут… Полинка удовлетворённо хмыкнула и шагнула к сосне. Окинула её сверху донизу цепким взглядом, отмечая каждый удобно выступающий сучок, каждую выпуклость коры, и пошла на приступ. Глядя на то, как гибко и ловко она закинула себя на нижнюю, самую широкую развилку, как без остановки двинулась дальше, уверенно перебирая руками и ногами, почти не глядя на ветки, которые служили ей опорой, зато не спуская глаз с вожделенной верхушки, я думала о том, что, возможно, это и есть её особый природный дар. Такой же, как мой — умение сочинять и рассказывать интересные истории. Что, наверное, такой дар от рождения даётся каждому человеку, вот только не все умеют его распознать и правильно им воспользоваться… По мере того как Полинка поднималась всё выше, ветви под ней становились тоньше и гибче. Она балансировала на них, изгибалась, замирала, то всем телом приникая к бугристой коре, то почти повиснув в воздухе, так что всё это напоминало удивительно грациозный, но опасный танец над землёй. И скоро Машка, у которой первой не выдержали нервы, жалобно крикнула: — Не надо выше! Но выше было надо. Полинка, несмотря на всё своё мастерство и отвагу, всё ещё находилась ниже уровня леса, зубчатой стеной загораживающего ей обзор. Она остановилась после Машкиных слов, но лишь затем, чтобы оценить уже пройденный путь. Широко расставив ноги, закрепилась в очередной развилке, и, небрежно держась одной рукой за колеблющуюся над собой ветку, принялась осматриваться. Взгляд вперёд и вверх — над лесом, как я и ожидала, ничего её не дал, и тогда Полинка сначала повертела головой влево-вправо, и видимо не заметив там ничего заслуживающего внимания, через плечо обернулась назад — на простирающееся за камышовой границей болото. Обернулась, скользнула взглядом по его неприглядной бурой шкуре, и вдруг странно замерла, вывернув шею. — Что там?! — крикнула я, когда по истечении нескольких секунд подруга не сменила напряжённой позы и не отвела расширившихся глаз от чего-то, снизу нам невидимого. Широкие Полинкины губы беззвучно шевельнулись и даже в наступающих сумерках, даже на расстоянии, было видно как они побелели. Встревоженная этим, я уже набрала в грудь воздуха, чтобы повторить свой вопрос, но подруга вдруг начала спускаться с дерева. Так быстро и шумно, что это больше походило на неконтролируемое падение. Машка испуганно вскрикнула, я со свистом втянула воздух сквозь сжатые зубы, но Полинка, обдирая о кору ладони и одежду, всё-таки не сорвалась, а съехав вниз по стволу до первой развилки, прыгнула оттуда на землю с высоты почти двух метров. Рухнула на колени, но, словно даже не заметила жёсткого приземления — тут же вскочила. И с криком: — Алька! Там Алька! — кинулась к болоту. Мы с Машкой оторопели от неожиданности, но лишь на секунду. А потом, бросив друг на друга ничего не понимающие взгляды, поспешили за Полинкой, которая уже с разбегу вломилась в затрещавшие под её напором камышовые заросли. — Подожди! — только и успела крикнуть я, — Там уже вода! Прозвучало неубедительно и трусливо, но мне приходилось читать про предательские болотные ямы, называемые мочажинами, неприметные с виду, но полные ледяной торфяной жижи, в которую можно ухнуть с головой и уже не суметь выбраться. Машку же волновало другое. — Где Алька?! — спрашивала она на бегу срывающимся от страха и надежды голосом, — Поля, ты её видела, да?! Аля! Аля!! Мы здесь! Мы идём! Впереди захлюпало. Это Полинка, уже с головой скрытая камышами, достигла воды, но и не думала останавливаться. — Подожди нас! — взмолилась я, — Подожди! Нельзя одной! Камыши — такие плюшевые на вид — оказались твёрдыми и шершавыми. Они искололи мне руки и лицо, разлохматили волосы, и чуть не сбили с носа очки, прежде чем я увидела прямо перед собой напряжённую Полинкину спину. Машка отстала и с беспорядочным плеском возилась где-то позади, повизгивая не то от страха, не то от холода — вода, в которую мы уже вошли по колено, оказалась ледяной, видимо, болото питали студёные подземные ключи. — Да стой же ты! — я наконец дотянулась до Полинки, схватила её за руку повыше локтя, — Совсем спятила?! Утонешь же! Она вздрогнула, и, даже не оглянувшись на меня, начала ожесточённо вырываться. Но хлещущий в кровь адреналин прибавил мне сил, поэтому сделать этого сразу ей не удалось, а спустя мгновение к нам из камышей вывалилась мокрая всклокоченная Машка и, как бульдог, вцепилась в Полинку с другой стороны. — Где Алька?! Ты правда её видела?! Не то поняв, что с нами обеими ей не совладать, не то просто немного придя в себя, Полинка перестала исступленно рваться вперёд и обернулась. Но потребовалось ещё несколько секунд для того, чтобы её взгляд обрёл осмысленность. — Да что с тобой? — взмолилась я, чуть ослабила хватку, но не отпустила руку подруги, — Просто скажи что случилось? Что ты там увидела? А Машка уже очень тихо, без прежней отчаянной надежды в голосе прошептала: — Алька? И Полинка уцепилась за это имя, как утопающий за соломинку. Торопливо закивала, несколько раз ткнула пальцем куда-то в камыши. — Да… Алька! Там! Мне захотелось хорошенько её встряхнуть, но я, разумеется, не посмела. Только не Полинку. — Ты её видела?! — Да… Нет! Не знаю… Видела жёлтое… в камышах… — Алькино платье? — через силу выдавила Машка и мне был понятен её испуг. Я сама почувствовала как откуда-то снизу, из ледяной болотной воды поднимается по телу цепенящий ужас, грозящий захлестнуть сознание. Сама Алька ни за что бы не сняла и не бросила своё платье здесь, на болоте! А значит это сделал с ней кто-то другой. Кто? И зачем? — Но такого не может быть! Тебе наверно показалось. Мы так много думали об Альке, так волновались, вот и… Мой голос звучал слабо и жалко, зато Машка вдруг проявила несвойственную ей твёрдость. Пресекла моё лепетание резким движением руки и коротко сказала Полинке: — Веди. Ту не пришлось просить дважды. Без слов развернувшись, она двинулась сквозь камыши в прежнем направлении. Я поспешила следом, думая лишь о том, что нужно держаться максимально близко друг к другу, чтобы если одна из нас вдруг провалится в трясину, другие успели прийти ей на помощь. Но пока под ногами чувствовалось дно, достаточно твёрдое для того, чтобы не увязали ноги. А вода постепенно поднималась, под ней уже скрылись мои колени, но камыши впереди и не думали обрываться. И не только впереди. Они теперь были везде, куда ни глянь выше нашего роста поднимались шуршащие заросли, и я с новым страхом подумала о том, что если так будет и дальше, мы рискуем снова заблудиться, только на этот раз с гораздо большими рисками для себя. — Полин, ты точно знаешь куда идти? Я была готова к тому, что она промолчит, но подруга ответила сразу. На удивление ровным, почти спокойным голосом: — Да. Это недалеко. Зеркало… Я не успела задать новый вопрос и поняла, о каком таком зеркале идёт речь, уже в следующее мгновенье. Камыши внезапно расступились перед нами, но это не было выходом на открытое пространство болота — всего лишь образованным ими небольшим, идеально круглым пятачком, заполненным неподвижной и очень прозрачной водой, до мельчайших подробностей отражающей розовато-лиловое закатное небо с размазанной по нему облачной поволокой. Это было зеркалом. А под его стеклянно-небесной гладью, как спящая царевна в хрустальном гробу, лежала Алька.