Часть 30

2019 г. Этот лес, как и оставленный нами позади светлый сосновый бор, не изменился. Те же покрытые мхом вековые стволы, та же молодая еловая поросль, затрудняющая движение, те же груды валежника, вынуждающие искать обходные пути, та же густая сеть разнотравья, норовящая опутать ноги. Зато странная и жуткая туча, зависшая над нами, здесь не была видна за куполом древесных крон, почти не пропускающих свет, которого и без того было мало. Я мысленно похвалила себя за то, что додумалась привезти с собой компактный, но мощный налобный фонарь, который можно будет достать из рюкзака, когда начнёт смеркаться. Войдя в лес, мы двинулись по прямой, стараясь придерживаться одного направления, насколько это возможно там, где нет никаких ориентиров. Конечно сейчас у нас имелись мобильные телефоны с Яндекс-картами, Гугл-картами, и 2ГИСами, так что заблудиться было бы трудно при всём желании, но мы не спешили воспользоваться этими читами современности. Просто шли вперёд, зная, что рано или поздно деревьев вокруг нас будет становиться всё меньше, свободного пространства — всё больше, и так вплоть до того момента, пока впереди не раскинется без конца и края бурая болотная гладь. Ветер, принесённый с собой зловещей тучей, гулял в верхушках деревьев, но до нас теперь добраться не мог, а, кроме этого шума, других звуков здесь не было. И чтобы хоть как-то разбавить эту могильную тишину, сопровождаемую заунывным воем сверху, я сказала подругам: — В этот раз до болота доберёмся быстрее, да? Сколько там времени? — Мобила в рюкзаке, — отозвалась слева Машка, — Лень доставать. Моя мобила тоже лежала в кармане рюкзака и мне тоже было лень её доставать. Зато на пухлом Полинкином запястье я несколько раз за сегодняшний день замечала металлический блеск из-под просторного рукава туники, поэтому повернулась к ней. Но подруга, запыхавшаяся от ходьбы и снова отстающая, поймав мой вопросительный взгляд, лишь мотнула головой. — Не ходят же. Это те самые, помните? Они остановились тогда… когда я их в болоте намочила. Она подняла руку, позволяя рукаву сползти к локтю, и я действительно увидела давний предмет нашей детской зависти — часики «Заря» в облезшей позолоте. — Да ладно? — изумилась рядом Машка, — Ты их сохранила? Зачем? Полинка, кажется, смутилась. — Да сначала надеялась починить, но ничего не получилось, они так больше никогда и не пошли. Потом куда-то забросила, а нашла уже через много лет. Так вот и остались. — А сегодня зачем надела? На этот раз Полинка ничего не ответила, лишь бросила на Машку досадливый взгляд и снова уставилась себе под ноги. Но я подругу поняла. Она действительно верила в проклятье и ради того, чтобы снять его, готова была прибегнуть к любым уловкам, будь это наш давний путь, повторённый до мелочей, либо вещица того времени, взятая с собой в качестве талисмана. — Обойдёмся без часов, — примирительно заметила я, — Теперь-то мы большие девочки и можем не бояться опоздать домой, верно? — Как будто мы тогда боялись, — хмыкнула Полинка, — А вообще я поражаюсь беспечности наших родителей! Вот бы Светка у меня попросилась на ночь к подружке на другой конец города! — И что? — заинтересовалась Машка, — Не отпустила бы? Я успела мысленно пожалеть Полинкину дочь, но та, выдержав задумчивую паузу, ответила: — Отпустила бы, наверно. Но, смотря к какой подружке. А перед этим обязательно созвонилась бы с её родителями, сама бы отвела туда, утром сама бы забрала. Да и с проверками звонила бы не раз. Машка одобрительно кивнула и поделилась: — Когда Ванька мелкий был, они с друзьями, бывало, тусили по ночам у кого-нибудь в огороде. Костёр жгли, что-то мастерили. Но тогда телефоны уже были у многих, мы с ним на связи оставались. Да и с мальчишками в этом плане проще, им жить безопаснее, чем девочкам. — У меня детей, конечно, нет, — решила высказаться и я, — Но мне иногда кажется, что я за свою собаку трясусь больше, чем предки тряслись за нас. По крайней мере, чётко знаю, что самовыгул — зло, а поводок — наш лучший друг. — У тебя есть собака? — заинтересовалась было Машка, но тут же, не дожидаясь ответа, встала на защиту родителей, — А насчёт предков ты зря. За нами, конечно, не смотрели так, как смотрят за детьми сейчас, но это ведь не потому что они нас меньше любили. Просто тогда не принято такое было. — А ещё считалось, что в великом Союзе дети всегда в безопасности. Голос Полинки прозвучал где-то позади и я притормозила, чтобы подождать её. — Вот-вот! — горячо подхватила Машка, — Теперь, если где ребёнка убьют, об этом в тот же день вся страна знает. А тогда замалчивали. — Да просто интернета не было. — Но и замалчивали тоже! Чикатило вспомни. За пределами Ростовской области знал о нём кто до развала Союза? Полинка поравнялась с нами, возразила: — Кому надо — тот знал. А остальным зачем? Сейчас вот мы всё знаем — лучше разве стало? Да я уже лишний раз в интернет зайти боюсь — от новостей волосы дыбом! — Лучше! Кто предупреждён — тот вооружён. Ты потому и за Светкой смотришь бдительнее, чем наши родители за нами смотрели — знаешь, чего бояться. А они не знали. Им всю дорогу по ушам ездили, как у нас всё хорошо и безопасно. Я только сейчас заметила, что шум ветра над головой начал стихать, и посмотрела вверх. Верхушки деревьев по-прежнему качались, но уже не так интенсивно. Просвета на небе, вопреки моим ожиданиям, не наблюдалось — туча была на прежнем месте и казалась абсолютно неподвижной, как гигантская летающая тарелка, неподвластная воздушным течениям высоты. — А дети пропадали всегда, — продолжала Машка развивать свою мысль, забыв о том, где мы находимся, — И маньяков было не меньше, и педофилов, и психов разных. И находили далеко не всех… да что я вам рассказываю, сами же с этим столкнулись! Да уж, столкнулись… Полинка фыркнула. — Ну, а сейчас, когда все всё вроде знают, что, неужели меньше жертв стало? Детей контролируют в разы сильнее, телефоны, интернет, видеокамеры кругом, а толку? Три девочки за полтора года как в воду канули! Три! — Да сейчас просто полиция ни хрена не работает. Вот милиция — да, те работали. А эти горазды только дубинками на мирных протестах махать да взятки брать. Вот и раздолье мразям всяким. — Это да, — подумав, согласилась Полинка, — Вот если бы тогдашнюю милицию, да в нынешние условия — ух и дали бы преступности просраться! Я хихикнула: — Да всем бы дали просраться. Вы поосторожнее с желаниями, а то потом не обрадуетесь. — А чего не обрадуемся-то? Пусть порядок будет, пусть снова за тунеядство сажают, да за спекуляцию, — Машка горестно вздохнула, — Пусть лучше так, чем простых людей под статью подводить ни за что, ни про что. — Это ты про Ваньку сейчас? — догадалась Полинка, — Всё-таки уверена, что он невиновен? — Ну конечно невиновен! — вскинулась Машка, как мне показалось, преувеличенно театрально, — Он нормальный парень! Разве я могла педофила вырастить?! Тем более после того как… как мы сами с этим столкнулись! Я подумала о том, что ни одного педофила или маньяка специально таким не растили. Что это вообще вряд ли можно как-то проконтролировать и предотвратить. И что Машкин сын в равной степени и сын садиста Карастецкого, а гены — штука такая… это как ружьё, висящее на стене — рано или поздно должно выстрелить. Ничего из этого я благоразумно не стала озвучивать, а напротив попыталась сменить тему, чреватую новой стычкой между моими подругами. — А не пора ли уже быть болоту? По лесу мы порядочно отмахали. Полинка махнула рукой. — Мне уже всё равно. Я ног не чувствую. Забыла когда последний раз столько пешком ходила. — Могу напомнить! — хихикнула Машка, — Когда по молодости своего борова ночами искала. Он у тебя в те времена ещё не такой ленивый был и по бабам резво скакал. — Да уж лучше по бабам, чем по зонам, как твой, — парировала Полинка, и у меня свело скулы. Ну почему этим двоим всё неймётся, зачем они постоянно цепляют друг друга?! От великой досады я даже забыла про свою давнюю роль миротворца в нашем трио и вместо того, чтобы гасить в зародыше назревающий конфликт, зачем-то подлила масла в огонь: — Да обе вы говно подобрали, если уж честно. И глупо сейчас меряться тем, у кого оно сильнее воняет. Как ни странно, но огонь не вспыхнул. Наверно обе мои подруги так изумились внезапному нападению оттуда, откуда меньше всего его ожидали, что забыли разозлиться. Только Машка спустя ошеломлённую паузу растерянно протянула: — Нуууу знаешь… для начала надо бы на твоих мужиков глянуть. — Если они у тебя, конечно, есть, — попыталась съязвить Полинка, но как-то очень неуверенно. — Наличием мужика может хвастаться только та, которая больше ни на что не сгодилась! — не осталась я в долгу, а Машка неожиданно поддержала эту мысль: — И то верно. Вот, Полька, были у нас с тобой всю жизнь мужики, а толку? — Сама ты Полька! — огрызнулась Полинка так по-детски, так похоже на себя прежнюю, что мы переглянулись, рассмеялись и передумали ругаться. Но и молчать не хотелось. Не хотелось в наступившей тишине вспоминать о конечной точке нашего печального маршрута, потому что чем ближе она становилась, тем страшнее было там оказаться. И раз нам всё равно скоро предстояло пережить этот момент, а потом ещё тысячи и тысячи раз переживать снова в неизбежных возвращениях к нему в памяти, то почему бы сейчас не отвлечь себя легкомысленным разговором, пусть он и неуместен в нашей ситуации? Я посмотрела вверх, туда, где в высоте верхушки деревьев становились почти неподвижны по мере того, как стихал ветер грозы, которой так и не случилось, и задумчиво произнесла: — Вы обе заслуживаете гораздо большего, чем то, что имеете. Просто себя со стороны не помните, а я помню. Ты, Машка, была настоящей красавицей. Даже в 12 лет выглядела как принцесса. Могла бы свести с ума любого. Могла выйти замуж за того, кто превратил бы твою жизнь в сказку. Машка горько усмехнулась. — Ага, я всех с ума сводила. Вот только не было в этой дыре парней, способных превратить мою… да хотя бы даже свою жизнь в сказку! Ты же помнишь что в девяностые с молодёжью творилось? Парни были либо алкаши и наркоманы, либо бандиты. И мёрли как мухи. Лёха на фоне остальных ещё неплохо смотрелся. Защитить мог. А тогда девушкам уже этого хватало. Не ответив, я повернулась к Полинке. — Помнишь, как ты лазила по деревьям? Это был настоящий талант! Ты же даже не смотрела, куда ноги ставишь, за что держишься! Тебя словно какая-то сила вела. А как дорогу всегда находила? Без компасов и ориентиров, шестым чувством, как перелётная птица! — Ну это конечно талантище! — невесело рассмеялась Полинка, — Интересно, как его можно было во взрослой жизни применить? Я задумалась, но лишь на миг. — Ты могла бы стать выдающейся альпинисткой. Серьёзно. Видела же в кино, как они по скалам карабкаются? Ты так же лазила по деревьям, только без страховки. Поверь, это было невероятно! — Правда, — подтвердила вдруг Машка, — Я тебе завидовала. И тому, как ты лазаешь, и вообще как себя ведёшь. Ты всегда была прирождённым лидером. Полинка попыталась улыбнуться, но получилась гримаса. — Я им и осталась. Лидирую в семье. Всю жизнь всё на себе тащу. Куда-то не туда я свой талант применила, да? — Да и я не лучше, — вздохнула Машка, — Нужно было уезжать после школы. В Тагил, в Екат. А ещё лучше — в Питер, как и мечтала. Там бы уж точно мужика нормального нашла, раз кроме внешности природа меня ничем не одарила. Я мягко тронула её за плечо. — Неправда. Ты была не только красивой, но и очень нежной, мягкой, доброй, заботливой. Я думаю, что из тебя получилась прекрасная мать. — Что есть, то есть, — не стала спорить Машка, — Сына баловала всегда, пыталась, как могла, ему отцовский пофигизм компенсировать. Но что из этого вышло? А то и вышло. Быть хорошей матерью — это ведь не только потакать детским капризам, но и уметь правильно выбрать отца своим детям. Спорить с этим утверждением было трудно, и я промолчала. Зато заговорила Полинка, всё с той же натужной гримасой на лице: — А себя-то ты помнишь, Ленча? Вот так, как нас, со стороны? Вряд ли, да? А я расскажу, хочешь? Я осторожно кивнула, уже начиная жалеть о том, что завела этот разговор. Сейчас подруги рубанут мне правду-матку и ведь будут правы. — Только без обид, ага? — начала оправдывать мои опасения Полинка и я махнула рукой. — Валяй уже. — Ты… вот даже если в сравнении со мной и Машкой. Я — лидер, пацанка. Машка — ламповая няша, как сейчас молодёжь говорит. А ты, Ленок, была… как бы это… ну просто никакой. Вот вообще! Ни рыба ни мясо. Вроде и не тихоня, но и не сорвиголова. Не сказать что умная, не сказать что красивая… прости. — Всё нормально, — выдавила я, борясь с желанием на ходу поддать Полинке коленом под тучный зад, — Продолжай. — Ну серая мышь, короче, ты была. И с виду, и по характеру. В тебе ничего не цепляло. Я, наверно, поэтому тебя в лучшие подруги и выбрала, что на твоём фоне сама горела как факел. — Ишь ты! — непонятным тоном вставила Машка, не то осуждая Полинку, не то удивляясь её внезапному красноречию. Та махнула рукой. — Да чего уж теперь… говорю как есть. Так вот, была ты обычно — как тень. Словно и не человек, а один плоский силуэт от него. Помнишь, мы такие из бумаги вырезали, чтобы потом в нарисованные одёжки одевать? Желание пнуть Полинку усилилось, только теперь сделать это хотелось уже не коленом, а полноценно — всей ногой, обутой в тяжёлый армейский ботинок. Обиженная девочка Ленка внутри меня вопила и топала ногами, требуя покарать подружку-предательницу. Я мысленно утихомирила её, заставила слушать дальше. — И лишь иногда ты словно загоралась огнём изнутри. Догадываешься, когда? Когда свои истории выдумывала и рассказывала. И это я сейчас понимаю, что они выдуманные были, а тогда и мысли такой не возникало — настолько ты всё детально на одном духу шпарила! Девочка Ленка внутри меня перестала топать ногами и приосанилась. А Полинка задумчиво продолжала, разговаривая уже кажется не со мной, а с кем-то или с чем-то незримо присутствующим около нас. — И вот ведь как выходит. У тебя было единственное то, чем ты выделялась среди остальных. Просто маленькая изюминка, от которой казалось бы и проку чуть. Но ты за неё уцепилась, начала развивать, растить, пустила по нужному руслу, и, получается, выиграла. В то время как мы с Махой свои таланты просрали. — Ну почему же сразу просрали? — пинать Полинку больше не тянуло. Тянуло пожалеть, — Вы не старухи же. Всё ещё можно исправить. Начать сначала. Машка издала неприличный звук, совсем как в детстве: — Прр! Сначала, как же! Это у вас в Европах может и можно на пятом десятке что-то начинать. А здесь традиционно: бабий век — сорок лет! Да и как ты себе это представляешь? Внешность моя и няшность всё уже — тю-тю! А Полина… — А что я? Скажешь не тяну на альпинистку? — Полинка остановилась, выпятила внушительный живот, обеими ладонями звонко шлёпнула себя по заколыхавшимся ягодицам, — Да мне хоть завтра на Эверест! Это было так неожиданно и так смешно, что нас с Машкой в один миг скрючило от хохота. Не в силах держаться прямо, мы даже присели на корточки и схватились за траву, чтобы не повалиться навзничь. Полинка тоже смеялась, но стоя, уперев руки в бока и запрокинув к небу лицо с зажмуренными глазами. К небу, которое больше не выглядело грозовым, а стало просто свинцово-серым, как в любой другой, самый обычный пасмурный день. Отсмеявшись и утерев выступившие слёзы, мы больше не нашли в себе желания рассуждать о чём-то серьёзном, да и вообще продолжать разговор. Глотнули воды из бутылок и зашагали дальше в тишине, чувствуя уже, что идти осталось недолго. Первые признаки болота явили себя незаметно, но узнаваемо. Просто стали ниже деревья. Просто в хвойный аромат леса вплелись запахи гнилой древесины, торфа и плесени. Просто трава под ногами изменила цвет, становясь тем более изумрудной и сочной, чем ближе к источнику влаги произрастала. Мы обменялись многозначительными взглядами, ускорили шаг. Теперь даже Полинка не отставала, и, движимая желанием поскорее покончить с этим заключительным, самым тяжёлым и трудным отрезком нашего путешествия, тяжело ступала вровень со мной и Машкой по начавшей пружинить почве. А когда впереди уже не осталось деревьев — одни лишь сгнившие стволы, торчащие из подёрнутой рясой болотной жижи, дело осталось за малым — идти вдоль границы трясины и суши до тех пор, пока в зоне видимости не появится одинокая раскидистая сосна, заметная издалека. Вот только теперь это уже не казалось таким осуществимым, как ранее на словах — слишком большим выглядело болото, слишком зыбкой и ненадёжной — кромка берега. — Полин, ты уверена, что узнаешь то место? Полинка, воспользовавшись остановкой для того, чтобы перевести дух, усмехнулась с заметным превосходством: — Я, может, сейчас и не могу уже лазить по деревьям, но глаз на них у меня по-прежнему намётан, не сомневайтесь. А уж ту сосну из тысячи узнаю — она мне всю жизнь в кошмарах снится. Мне снились в кошмарах камыши, так что подруге я поверила. И тогда она, неуловимо преобразившись, снова стала нашей ведущей. Уже не плелась, борясь с одышкой, в шаге позади, а уверенно, пусть и тяжеловато, ступала в авангарде, устремив вперёд внимательный, по-снайперски прищуренный взор. Внутренне я была готова к тому, что идти придётся долго, к тому, что, возможно, мы будем вынуждены возвращаться и плутать, как плутали в прошлый раз, ведь учитывая то, как нынешние события повторяли всё уже когда-то случившееся — это было бы логично. Но, вопреки моим ожиданиям, случилось иначе. Не прошло и пятнадцати минут неспешной осторожной ходьбы по опасно поддающейся под ногами почве, как далеко впереди, там, где линия берега начинала плавно изгибаться, обозначая овальную форму болотного ложа, показался кряжистый силуэт могучего дерева с раздвоенной верхушкой. — Ну вот, — вздохнула в пустоту Полинка, — Почти пришли. Смотрите, если для кого это непереносимо, то сейчас ещё можно остановиться. Мы с Машкой переглянулись и дружно покачали головами. Нет уж, не для того был пройден весь сегодняшний путь, не для того я заставила себя преодолеть тысячи километров и три десятка лет, чтобы теперь сдаться. Ведь проклятие это или нет, но разве то незавершённое, перед чем мы отступили давным-давно, не тяготило мою душу все эти годы? И если найти в себе силы закончить всё прямо сейчас, то есть надежда на то, что мне больше никогда не приснятся камыши… Наверное, обеим моим подругам тоже не терпелось сбросить с души давнишний груз, потому что мы, не сговариваясь, всё ускоряли и ускоряли шаги, уже не обращая внимания на предупреждающее хлюпанье под ногами, и достигли старой сосны почти бегом. Как известно, в детстве всё кажется больше. И я ожидала, что памятное дерево теперь разочарует меня. Что оно будет вовсе не таким могучим и раскидистым, каким представлялось в воспоминаниях. Но и тут ожидания не оправдались. Когда мы, наконец, приблизились к сосне, словно восставшей из прошлого, она нависла над нами подобно заморскому баобабу, нездешняя и неприступная, как скала. Бугристый ствол вырастал из земли монументальной колонной, нижние ветви — каждая шириной в человеческое туловище — раскинулись над нашими головами, закрывая низкое пасмурное небо, раздвоенная верхушка маячила где-то на недостижимой высоте. — А это точно она? — с почтительным придыханием спросила Машка, — Та, мне кажется, была меньше. — Тридцать три года прошло, — напомнила Полинка, глядя на сосну, как на произведение искусства, — Деревья имеют свойство расти. — Ну не настолько же, — буркнула Машка и передёрнула плечами, — Мутант какой-то. Может это на неё болото так действует? Смотрите, других-то сосен поблизости вообще нет. Стрёмно здесь, прости господи… Тут я с ней согласилась. И сама сосна, и начинающиеся у её корней унылые болотные дали, и мёртвая тишина вокруг — всё это создавало на редкость гнетущее впечатление, даже если не думать о том, какую страшную и печальную тайну хранит это место. А ещё меня деморализовал тот факт, что на деле сосна оказалась больше и внушительнее, чем в моих детских воспоминаниях. Словно я вдруг потеряла преимущества взрослого человека над всем тем, что с высоты прожитых лет уже не должно казаться пугающим. Словно снова оказалась перед этим лесом, перед этим болотом, под этим грозовым-негрозовым небом двенадцатилетней девочкой, не знающей как ей теперь жить дальше. Мы стояли, задрав головы, и разглядывали старое дерево гораздо дольше, чем оно того заслуживало. А всё потому, что искали, но не находили в себе силы сделать последнее и главное, зачем, собственно, сюда и пришли. Первой на это решилась, как того и следовало, ожидать, Полинка. Она испустила долгий протяжный вздох и медленно повернулась спиной к сосне, лицом к камышовым зарослям. И нам с Машкой ничего не оставалось, кроме как последовать её примеру. Теперь мы все смотрели на болото, а оно смотрело на нас. Я попробовала нервно сглотнуть, но почувствовала в горле тот самый колючий кубик, что и тридцать три года назад. Тогда мне удалось поверить в то, что он был всего лишь первым симптомом начинающейся жестокой простуды, но вот теперь я на том же самом месте и кубик вернулся, снова засел у меня в горле, заставляя его судорожно сжиматься. Я попыталась прокашляться, не преуспела, и хрипло спросила у подруг: — Вы помните… где это? Полинка уверенно указала подбородком вперёд и чуть вправо. — Там. Она первая двинулась в камыши, но мы с Машкой отстали от неё лишь на долю секунды.