Часть 31

1986 г. То, что Алька мертва, я поняла сразу, хоть до этого видела мертвецов всего два раза в жизни, да и то издалека, на чужих похоронах. А их восковые лица с закрытыми глазами напоминали скорее фарфоровых кукол, безликие манекены, но никак не людей, которые ещё совсем недавно были такими же живыми, как я сама. Алька выглядела совсем иначе. Она лежала на спине, свободно раскинув в стороны тонкие руки и вытянув сомкнутые ноги носочками вперёд, словно пыталась привстать на цыпочки. Босые бледные ступни выглядели беспомощно, но в то же время удивительно грациозно на фоне чёрного торфяного дна. Распущенные волосы солнечной короной обрамляли чуть запрокинутую голову. Почему я никогда раньше не замечала, что у Альки такие красивые волосы? Потому что она всегда носила их заплетёнными в две тугие косички, перетянутые аптечными резинками? Или потому, что привыкла видеть в ней лишь маленькую замухрышку с вечно чумазым лицом? Широко открытые Алькины глаза смотрели вверх, в них отражались последние краски гаснущего дня. За чуть вздёрнутой верхней губой поблёскивали зубы. На удивление белые и ровные, чего я тоже раньше не замечала. Жёлтое платье было разорвано снизу и почти до пояса, но не задралось, лишь оголило левое бедро и выступающую тазовую кость. Это выглядело не страшно и не кощунственно, а странным образом даже красиво, даже гармонично, словно так и было задумано неизвестным художником, написавшим эту трагичную картину мазками заката на холсте надвигающейся ночи. Без пошлости. Без грязи. Без крови. Ни грязи, ни крови действительно не было. Всё это с Альки смыла болотная вода. Она бережно стёрла с тела девочки все следы того, что с ней сделали перед смертью, прежде чем навсегда принять маленькую царевну в своё хрустальное ложе. Лишь тёмные, почти чёрные синяки на хрупкой шее напоминали о том, что с этого ложа царевна уже никогда не встанет, какой бы королевич за ней ни явился. Но даже они — эти, казалось бы, безобразные пятна — удивительным образом вписывались в общий сюжет картины и не выглядели чем-то чуждым или неестественным — скорее последним штрихом, завершающим всю композицию, придающим ей окончательный и бесповоротный смысл. Кричали лягушки. Поднимался туман. Закат догорал на западе, с востока надвигалась ночная тьма, болото дышало ядовитыми испарениями, а мы втроём стояли и смотрели на лежащую под зеркальной водной гладью Альку, ещё не подозревая о том, что уже прожили последние минуты своего детства. Минуты, наполненные даже не шоком, горем и ужасом, а неким благоговейным трепетом перед чем-то неизмеримо большим, чем всё, что мы до сих пор знали в своей жизни. — А… — сказала я, когда распирающие меня изнутри, неведомые доселе эмоции потребовали хоть какого-то выхода. — Аа… — сказала я, потому что хотела сказать «Алька!», позвать нашу младшую спутницу, будто надеялась, что она откликнется из-под воды. — Ааа… — сказала я, а больше сказать ничего не смогла — губы не складывались нужным образом, язык онемел. — Аааааааа! — заскулила сбоку Машка. Она тут же прижала ладони ко рту, но приглушенный стон рвался из-под них, постепенно нарастая. — Аааааааа!! — Полинка единственная из нас закричала по-настоящему, широко открыв рот, запрокинув голову к небу. Без страха, но с отчаянным протестом, с гневом, со смертельным упрёком, обращённым к кому-то невидимому и неведомому. Крик понёсся над болотом, заставил замолчать лягушек, вернулся эхом, похожим на далёкий вой пробуждающегося чудовища. И тогда мы побежали. Швырнули себя обратно в камыши, напролом, не глядя, не думая, не чувствуя хлёстких ударов стеблей. Машка завизжала на бегу, как схваченный лисой зайчонок. Я бы тоже завизжала, но горло сжалось до размера игольного ушка, поперёк которого прочно засел колючий кубик, и всё, что мне было дозволено — выталкивать из себя воздух короткими сдавленными хрипами. А вот Полинка, испустившая тот самый первый, одновременно отчаянный и злой крик, теперь молчала. Но с визгом, хрипом или молча, все мы стремились к одному — как можно быстрее и дальше оказаться от этого места. От спокойного Алькиного лица под кристальной гладью болотной воды. От парящих в невесомости волос, которые, словно отказываясь мириться со смертью своей владелицы, стали вдруг такими красивыми, какими никогда не были при её жизни. От разорванного платья и чёрных пятен на белой коже. От ужасно-прекрасной картины, чьё авторство было теперь было мне известно. Именно об этом художнике мы говорили сегодня у церкви, его существование так легкомысленно отрицали, но разве можно было подумать, что он опровергнет наши слова таким страшным образом? Машкин визг вдруг оборвался, сменился бульканьем — это она запуталась в камышах и с размаху упала лицом в воду. Мы с Полинкой подхватили её под локти с двух сторон, рывком поставили на ноги, и Машка судорожно вцепилась в нас, повисла всей тяжестью, бессмысленно тараща опустевшие глаза. Я попыталась оторвать от себя её скрюченные пальцы, не преуспела в этом, и, чувствуя, что сама вот-вот рухну в ледяную воду, испытала приступ начинающейся паники. К счастью, Полинка знала что делать. Она с размаху ударила Машку тыльной стороной ладони по щеке так, что у той запрокинулась голова и лязгнули зубы. Зато пугающая пустота в глазах сменилась сначала болью, потом слезами. Полинка не дала этим слезам пролиться — схватила Машку за плечи, тряхнула, зашипела в лицо: — Соберись, дура! Надо уходить! Вдруг он ещё здесь! Никому не понадобилось уточнять, о ком она говорит. Незримое присутствие того, кто сделал Альку спящей царевной в хрустальном гробу, с самого начала разливалось в воздухе тяжким дурманом, терпким духом, незримой угрозой. Просто раньше мы не замечали его, принимая то за вонь болота, то за вязкость поднимающегося от земли тумана, то за сгущающиеся лесные тени. Но теперь, когда одна из нас всё-таки озвучила главную опасность, облекла её в физическую оболочку, придала сущность и объём, всё остальное ушло на задний план, а прежние страхи: наступающая ночь, лес, из которого никак не получается выбраться, зыбкая болотная почва под ногами — теперь казались чем-то несущественным. Наверное поэтому обратный путь дался нам так легко. Машка больше не падала и не визжала. Я обрела возможность дышать, пусть колючий кубик и оставался где-то за языком, вызывая то спёртый кашель, то обильное слюноотделение. Полинка уже не притворялась лидером, а стала им, уверенно и безошибочно находя во тьме нужное направление, ведомая тем же природным даром, что руководил ею при штурме самых высоких деревьев. Иначе я ничем не могу объяснить тот удивительный факт, что следуя за ней, мы не заплутали в темноте и тумане ночного леса, не разбили лица о выпрыгивающие нам навстречу из этой темноты и этого тумана стволы деревьев, не вернулись к болоту, чтобы бесследно исчезнуть в нём вслед за Алькой. Ничего из перечисленного не случилось. Только один раз я споткнулась обо что-то выступающее из земли, обо что-то твёрдое и шершавое. Скорее всего это был просто корень дерева, но неотступно преследующая нас паника шепнула, что кто-то сделал мне подножку, что кто-то (леший, леший, овечья морда, овечья шерсть!) пытается остановить нас, не выпустить из леса… Я в последний момент успела выставить перед собой руки, защитила лицо от удара, но не сумела поймать очки, когда они, сорвавшись с носа, по инерции продолжили полёт вперёд, и бесшумно канули в темноту. Останавливаться, чтобы разыскать их, было бы безумием, тем более что Полинка и Машка, даже не заметившие моего падения, удалялись с каждой секундой. Поэтому я вскочила, не чувствуя боли в отбитых ладонях, и кинулась следом за подругами, пока ещё могла их видеть своим, ставшим теперь невооружённым, взглядом. Не знаю как долго ещё мне удалось бы без очков продолжать бегство в прежнем темпе, но скоро, и как тогда показалось — даже слишком скоро, хотя, наверное, это просто моя память отказалась сохранить тот промежуток времени, перед нами показалась сначала поросшая редким ельником опушка, а затем сразу — дорога, где было светлее, чем в лесу. Буровая осталась где-то в стороне, видимо, мы отдалились от неё, двигаясь вдоль болота, и теперь оказались лишены основного ориентира. Но и это не смутило Полинку, не заставило сбиться с шага. С той же абсолютной уверенностью, с какой вела нас через чащу, она свернула налево, уже вдоль дороги, а я и Машка пошли за ней, ни на миг не усомнившись в том, что это и есть нужное направление. Лишь чуть сместились в сторону, стараясь держаться середины бетонной полосы, подальше от сжимающего её с двух сторон, враждебного теперь, леса. Мы не разговаривали с тех пор как покинули камышовые заросли и оставшуюся в них Альку. Не обменялись ни словом, ни звуком, даже не смотрели друг на друга. Это можно было бы списать на усталость и потрясение, на страх нарушить ночную тишину и привлечь внимание чего-то в ней таящегося, в конце концов, просто на разумное желание беречь остатки сил, но я думаю, что уже тогда нам хотелось сделать вид будто ничего не произошло. Что уже тогда мы, трое, держали в уме предательское решение, которое примем позже. Иначе почему, когда вдали вдруг раздался и начал нарастать звук мотора приближающейся машины, мы не остановились для того, чтобы дождаться её, чтобы броситься навстречу живому свету фар, чтобы позвать на помощь? Вместо этого, всё так же молча и даже не переглянувшись, свернули на обочину и нырнули под прикрытие растущих там кустов. Машина приближалась. Она двигалась не так быстро, как можно было бы ожидать от одинокого автомобиля на пустой ночной дороге, она будто хотела дать нам шанс сделать всё правильно, но мы им не воспользовались. Лишь Машка на миг неуверенно приподнялась, но Полинка сжала её плечо и сдавленно прошептала: — Не высовывайся! Это может быть он! — Кто? — таким же, словно дающимся ей через силу, шёпотом спросила Машка, хотя прекрасно поняла о ком идёт речь — в этом я была уверена. Машина проехала мимо, свет фар скользнул по укрывающей нас листве и снова вокруг воцарилась темнота. В этой темноте мы слушали, как шорох шин затихает вдали, потом дружно выдохнули. И тогда Машка жалобно спросила: — Алька же утонула, да? Она же просто утонула? Вы же на самом деле не думаете что кто-то её… — Да, кто-то её! — жёстко ответила Полинка, а я промолчала не в силах ни утешать Машку, ни опровергать её слова. — Но ведь так не бывает! — теперь она уже плакала, бесшумно и, кажется, даже не замечая этого. Слёзы просто скользили по бледным щеками и срывались с подбородка, — Зачем кому-то… она же ещё маленькая… — Да ты сама как маленькая! — с досадой процедила Полинка и пихнула меня локтем, — Ленка, скажи ей! У вас в Свердловске такое наверно почаще бывало. У нас такое бывало. Когда я училась в первом классе, пропала девочка из параллельного. Её потом нашли где-то за городом, буквально растерзанную. Несколькими годами позже из соседнего дома ушёл и не вернулся мальчик-подросток, его так и не нашли. Другие похожие истории я слышала от друзей или из разговоров взрослых. Дети пропадали. Детей убивали. С детьми всегда и везде случалось всё то же, что и со взрослыми, но разве об этом задумываешься, пока оно не коснётся тебя напрямую? Я снова хотела отмолчаться, но посмотрела на Полинку и увидела, как дрожат её губы. А поскольку говорить что-то про Альку и про того, кто всё это с нею сделал, было выше моих сил, я выдавила лишь: — Лучше не идти по дороге. Там нас будет видно… Мы замолчали, но не спешили подниматься. Я только сейчас почувствовала сотрясающую меня крупную дрожь и поняла, что странный дробный звук, доносящийся будто со стороны — на самом деле стук моих же зубов. Ноги гудели, кеды и штаны выше колен были покрыты засыхающей болотной тиной. На лице ощущалась корка из грязи и пота. Присмотревшись к подругам насколько это мне позволили царящая вокруг темнота и разом просевшее без очков зрение, я ожидаемо обнаружила, что они выглядят не лучше. Машкина белокурая коса расплелась, спутанные перекрученные волосы падали на спину и плечи, лицо опухло от слёз. Полинка держалась лучше, но её тоже трясло, а на нижней губе темнело что-то подозрительно похожее на кровь, словно подруга прокусила её, но даже не заметила этого. Откуда-то из глубины леса раздались ухающие звуки, похожие на хохот. Я дёрнулась всем телом и уже хотела вопреки своим же недавним словам бежать на дорогу, но Полинка шепнула: — Это сова. И я осталась на месте. Зато зашевелилась Машка. — Нужно идти дальше. — сказала она, боязливо оглядываясь, — К переезду. У той тётеньки в будке должен быть телефон. Пусть она позвонит в милицию… Это были правильные слова и им нужно было следовать незамедлительно, но мы так устали, что не нашли в себе сил сразу подняться на ноги. Вместо этого, чтобы хоть как-то потянуть время перед неизбежным и не думать о расстоянии, которое нам ещё предстоит пройти в темноте, я спросила у Полинки: — Он… этот… мог быть ещё там, когда мы пришли? Вопрос звучал именно так, но подразумевал иное. Мог ли Алькин убийца видеть как мы нашли её, а потом пойти следом? Мог ли он и сейчас быть где-то неподалёку? Мог ли продолжить свою охоту? Полинка всё услышала правильно. Её тряхнуло дрожью, взгляд метнулся в сторону леса. — Мог, — еле слышно шепнула она, а потом уже громче повторила недавние Машкины слова, — Нужно идти дальше. К переезду. Да. К переезду. К шуму поездов, к ярким электрическим огням, ко взрослым людям, которые будут знать, что делать, которые снимут с нас эту страшную ношу. И мы пошли. Уже не быстрым шагом и даже не средним, а таким, на какой хватало остатков сил. Не посередине дороги, но и не заступая в лесную тень. По обочине, вдоль кустов и высоких травяных зарослей, каждую секунду готовые нырнуть в них при любом подозрительном звуке или движении. Но никакого звука или движения вокруг не было. Бетонное полотно стлалось под ватные от усталости ноги бесконечным конвейером, горло высушила жажда, промокшая одежда конденсировала и проводила в тело ночную зябкость, заставляя его трястись в ознобе. Но сильнее всего хотелось спать. Я бы сама не поверила в то, что можно хотеть спать после всего увиденного и пережитого, но теперь ничего не могла с собой поделать. Веки смыкались, голова клонилась на грудь, сознание упрямо уплывало в спасительное забытье, и я на ходу щипала себя за голые предплечья, боясь рухнуть на дорогу, но где-то в глубине души желая этого. И, кажется, на какое-то время всё-таки уснула, при этом умудрившись не только остаться на ногах, но и продолжать двигаться вперёд, ведь, что ни говори, а человеческий организм в экстремальных условиях способен на удивительные вещи. В любом случае не могу найти другого объяснения тому, как внезапно и близко вдруг возникли передо мной огни переезда там, где ещё мгновение назад была лишь ночная тьма. — Колонка! — прохрипела рядом Машка и я окончательно убедилась в том, что переезд — не сон и не мираж. Подгоняемые жаждой, мы сумели сначала ускорить шаги, а потом и побежать. Но уже припав губами к упругой ледяной струе, захлёбываясь ею, я не могла не думать об Альке, которая была здесь меньше полусуток назад. Весёлая, смеющаяся, с порозовевшей после умывания кожей, с мокрыми волосами, такая живая, что казалось будто воздух вокруг неё вибрирует от бьющей в пространство энергии. Где-то я читала, что энергию нельзя уничтожить, можно только преобразовать. Во что же теперь преобразовалась энергия Альки, куда была направлена после того как перестала питать её тело, покинув его? Может быть, это и называется душой? Может быть, плотный, но незримый сгусток высвободившейся Алькиной энергии, вместе со всем тем, чем она была: её мыслями, её мечтами, её воспоминаниями, её любовью, её неповторимым Я, стремительно мчится сейчас где-то в пустоте, подобно шаровой молнии? Куда? Мы рухнули на мокрую землю прямо у колонки. Какое-то время пытались отдышаться, ждали когда наши обезвоженные организмы впитают живительную влагу, и ничего не говорили, только смотрели на блестящие под фонарями рельсы. В отдалении тлел тусклым фиолетовым огнём семафор. Окна путевой будки, задёрнутые легкомысленными цветочными занавесками, уютно светились. И наверное здесь нам уже ничего не угрожало. И наверное уже можно было пойти на свет, подняться по короткой лестнице к обитым дерматином дверям, постучаться в них. Рассказать открывшему эти двери незнакомому человеку всё, что приключилось с нами за последние часы, сбросить со своих плеч совсем не детскую ношу, которую мы и так пронесли слишком далеко. Так я думала, глядя на манящие огни взрослого мира… и оставалась на месте. Полинка и Машка тоже не двигались, и те же огни отражались в их широко открытых глазах. И каждая из нас знала о событиях, что неизбежно последуют, польются рекой, обрушатся лавиной, сразу после того, как мы заговорим. О милиции, которая примчится в сполохах синих огней и будет задавать вопросы. Много вопросов. Разных вопросов. О родителях, которые узнают, как вместо того, чтобы ночевать у Полинкиной бабушки, рассказывать страшные истории и печь на костре картошку, мы отправились в далёкий опасный поход, где позволили сначала потеряться, а потом и погибнуть самой младшей из нас. Знакомые, соседи, сверстники и взрослые, весь город, все его жители, как это всегда и бывает в маленьких населённых пунктах, очень скоро будут в курсе каждой подробности произошедшего, будут смотреть на нас на улице, перешёптываться за нашими спинами, тыкать пальцами вслед, а главное, — знать, знать, знать по чьей вине погибла девятилетняя девочка, и без того не видевшая в жизни ничего хорошего. — Где твои очки? — спросила Машка без особого интереса. Я так же равнодушно махнула рукой на тонущую в темноте, только что пройденную нами бетонную дорогу, и спросила сама: — Сколько времени? Полинка подняла запястье с блеснувшими на нём часами под луч фонарного света, прищурилась, забормотала: — Эээ… не может быть… Блин, я их намочила, кажется. Остановились. — Да ночь уже давно, не видите что ли? — пожала плечами Машка, — Может быть даже утро скоро. Сейчас рано светает. — Пойдём тогда дальше? — Полинка всё ещё смотрела на свои часы и её голос звучал так ровно, словно продолжение пути изначально было в наших планах. Я посмотрела на Машку. Машка на меня. Обе сразу торопливо отвели взгляды, но ответили без заминки. — Ага… — Пойдём. Мы снова напились из колонки. На этот раз стараясь не звякать рычагом, не пускать слишком тугую струю, и вообще издавать как можно меньше шума, который мог бы долететь до путевой будки и привлечь внимание дежурящего в ней человека. Теперь мы уже не были готовы отдать ему свою ношу. Умываясь студёной водой, я обнаружила что лицо сплошь покрыто волдырями от комариных укусов и удивилась тому, как могла не почувствовать этого раньше. Удивление вызывало и то, что за недолгие минуты отдыха усталость отступила настолько, что теперь я чувствовала себя готовой двигаться дальше. Может быть, это и называется вторым дыханием? Так или иначе, но, похоже подруги тоже испытали на себе нечто подобное, потому что оставшуюся часть пути до города мы проделали пусть не бодро и энергично, но без остановок и жалоб, что в нашем состоянии уже было сродни чуду. По железной дороге через сосновый бор, который после дремучей чащи вокруг болота показался нам светлым даже ночью. По полю вдоль кладбища, не выглядящего больше ни таинственным, ни тем более страшным. По спящей улочке мимо тёмной бесформенной громады разрушенной церкви, в чью сторону мы даже не покосились. По предутренней росе, по не потревоженной ещё пыли, по тающему туману, по притаившимся у земли теням, мы всё-таки добрались живыми и почти здоровыми туда, где смогли наконец остановиться, чтобы почувствовать себя в безопасности. Дом Полинкиной бабушки находился одинаково недалеко и от кладбища, и от церкви. Собаки у неё не было, старый щелястый забор оставлял желать лучшего, поэтому нам не составило труда проникнуть сначала в огород, а потом и на большую застеклённую веранду. Там мы без сил опустились на широкие, покрытые домоткаными половиками лавки, расставленные вокруг такого же широкого стола, и впервые с той минуты, как покинули переезд, посмотрели друг на друга не мельком, а долго, пристально… Июньская ночь к тому часу уже начала бледнеть и наши осунувшиеся от усталости и пережитого потрясения лица серыми пятнами проступали на фоне предрассветной мглы. — Пить не хотите? — спросила Полинка спустя несколько минут томительной тишины, — Есть колодец… Меня передёрнуло. При слове «колодец» воспалённое сегодняшними событиями воображение нарисовало не привычную картину бревенчатого колодезного сруба, а чугунную заглушку сверхглубокой скважины, навеки запечатавшую под собой первобытную тьму. Что же там было, в этой тьме? Приближение чего я почувствовала, прикоснувшись к ней кончиками оголённых нервов? И не случилось ли это в тот самый момент, когда брошенную нами в одиночестве Альку схватили, чтобы утащить в лес, из которого ей уже никогда не суждено будет выйти? — Нет, пить уже не хотим, — ответила за нас обеих Машка, и тут же безо всякого перехода спросила, — Полин, а когда мы твою бабушку разбудим? — Зачем? — отозвалась Полинка так ровно и безучастно, что сразу стало понятно — ответ ей не нужен. Ответ нам всем известен. — Как это зачем? — Машка повернулась ко мне, но я отвела глаза, — Как зачем?! Надо же в милицию звонить! — У бабки нет телефона, — отрезала Полинка. — Ну тогда к её соседям пойти… у кого-то же есть? Мы молчали. Машка переводила растерянный взгляд с меня на Полинку и обратно, потом жалобно прошептала: — Ну вы чего… девочки! То, что она назвала нас девочками само по себе было почти мольбой. Мы никогда так друг к другу не обращались. Девчонки. Девки. Девчи. Но никогда не девочки. Девочка — это что-то назидательное. Что-то запретительное. Что-то из опостылевшего «ты же девочка!» Что-то для взрослых. И в том, как Машка сейчас использовала это слово, был призыв именно к взрослому поведению. К разуму, к совести, к ответственности за свои поступки. Увы, в тот момент всё это, если оно у нас и имелось, было вытеснено прочь усталостью и страхом. — В четыре утра заорёт бабкин петух, — сухо напомнила Полинка, — Тогда и пойдём искать телефон. А пока надо хоть немного поспать, иначе свалимся. Спать и правда хотелось. Ужасно. Необоримо. Больше всего на свете. Но чтобы хоть немного успокоить Машку, а заодно и себя, я сказала: — Альке милиция уже не поможет. Ну позвоним мы чуть позже, что изменится? Наверное Машке тоже очень хотелось спать — она больше не спорила. — Ложитесь, — велела Полинка, и, показывая нам пример, завалилась боком на скамью прямо там, где сидела. Я сбросила с ног до сих пор мокрые кеды и тоже легла, подтянув колени к груди, сворачиваясь безразличным к окружающему клубочком. И на меня сразу упала тьма, такая же глухая, без малейшего проблеска света, как та, что таилась в глубине бездонного колодца из моей последней, так и не рассказанной до конца истории… Петух Полинкиной бабки нас не подвёл. Не знаю уж заорал ли он ровно в четыре утра или нет, но сделал это так, что мы чуть не попадали с лавок. Я приподняла гудящую голову, увидела за окнами веранды рассветное небо и очень удивилась, потому что по личным ощущениям закрыла глаза каких-то пару секунд назад. Не было никакого возвращения к реальности, не пришлось с ужасом вспоминать вчерашние события — всё это оставалось со мной и во сне. Петух заорал второй раз, ему жалобным стоном вторила Машка, Полинка по ту сторону стола шёпотом ругнулась, но все мы остались на свои местах и наверняка снова провалились бы в сон, но услышали как в доме пронзительно завизжали пружины кровати и донеслось старушечье бормотание. Полинка резко села. А увидев, что никто кроме неё с этим не торопится, злым шёпотом поторопила: — Эй, вы, подъём! Надо уходить! Бабка сейчас молиться будет, а потом выпрется за водой. Машка снова застонала. Я, стиснув зубы, хотела приподняться, но испытала такой приступ головокружения, что оставила эти попытки, лишь беспомощно свесила с лавки задеревеневшие ноги. Кратковременный отдых не принёс ни малейшего облегчения, только усилил слабость. Вдобавок к этому снова хотелось пить, а в затылочной части головы угнездилась тупая боль. «Господи Иисусе Христе, сыне Божие, огради мя…» глухо донеслось из дома и Полинка повысила голос. — Вставайте, блин! Я всё-таки нашла в себе силы сесть. Зажмурилась, выжидая, когда мир вокруг перестанет качаться и услышала хриплый Машкин шёпот: — Ну почему это был не сон? — Если прямо сейчас отсюда не выметемся — будет тебе сон! — прошипела Полинка, — Бабка выйдет и сначала в обморок хлопнется, а потом начнёт на помощь звать. Видели бы вы себя! Я себя не видела, зато прекрасно видела подруг и поняла бы реакцию Полинкиной бабки. Вчерашняя болотная грязь и тина застыли на нашей одежде бурой коркой, а на лицах и руках — разводами. Спутавшиеся волосы висели сосульками, в них застрял лесной мусор. И всё это дополняла дорожная пыль, которая, смешавшись с потом, покрывала наши тела серым неприятно пахнущим слоем. — Надо бы это… — мой голос зазвучал скрипуче, как несмазанный колодезный ворот, — Идти домой какими-нибудь переулками. Если нас увидят знакомые… — Мне конец! — перебила меня Машка, с ужасом ощупывая то, что теперь топорщились на её голове вместо привычной роскошной косы, перекинутой через плечо, — Фиг с одеждой, но за волосы мама убьёт! Мама всегда говорит, что какие волосы, такая и девочка, а… — Да в порядке твои волосы! — ещё сильнее разозлилась Полинка, — Помыть, причесаться, и всё будет как раньше. Идёмте уже! Я начала обуваться, с отвращением обнаружив что кеды по-прежнему мокрые и воняют болотом. Этот запах вплотную придвинул ко мне события вчерашнего вечера и я ужаснулась, вдруг поняв, что мы страдаем от усталости и недосыпа, обсуждаем свой неприглядный внешний вид, не хотим встретить знакомых и боимся быть разоблачёнными дома, в то время как Алька до сих пор там, на болоте, среди зарослей камыша, под холодной водой… Прошла всего одна ночь, а мы уже возвращаемся к повседневной жизни, как будто ничего и не было… Разозлившись за это на себя и подруг, я сказала то, чего ещё недавно не хотела и слышать: — А зачем нам прятаться от кого-то? Всё равно скоро все всё узнают. Мы же сейчас в милицию? Машка замерла над своими не до конца зашнурованными кедами. У Полинки закаменело лицо. В повисшей тишине снова стало слышно, как в доме её бабка неистово тараторит молитву. А я всё ждала ответа от подруг, сама уже не зная нужен ли он мне, когда опять заорал чёртов петух, и это заставило нас торопиться, заодно избавив от необходимости принимать решение прямо сейчас. Поправив сдвинутые с места лавки и наскоро запинав под них оставленный нами мусор в виде травинок, сосновых иголок, и комочков засохшей болотной грязи, мы покинули веранду. Пригнувшись, двинулись через огород тем же путём, каким вчера сюда пробрались. Уже на улице принялись по возможности приводить себя в порядок: расчёсывать пальцами спутанные волосы, соскребать с одежды засохшую тину, тереть лица влажными от утренней росы лопухами. И всё это лишь затем, чтобы не смотреть друг другу в глаза, лишь бы тянуть, тянуть, тянуть время до принятия решения, которое раз и навсегда изменит нашу жизнь. Первой перестала прятать голову в песок Машка. Она вдруг выпрямилась, опустила руки вдоль тела, словно получила ей одной слышимую команду «Смирно!» и решительно сказала, глядя в пространство между мной и Полинкой: — Я не пойду в милицию без мамы. Раз уж такое… раз так получилось, то я сначала всё расскажу родителям, а потом уже… — А в туалет ты без мамы ходишь? — мгновенно завелась Полинка, — И вообще, какая разница? Родители тебя так и так за жопу возьмут, хоть раньше, хоть позже! Машка шевелила губами, подыскивая ответ, а я сверлила Полинку предупреждающим взглядом, не понимая, что и зачем она сейчас делает. Зачем пытается высмеять и пошатнуть Машкину позицию? Неужели не понимает, что она удобна и нам? Да и разве Машка не права? Разве о таких вещах не следует сначала рассказывать родителям, а потом уже кому-то ещё? В конце концов, мы всего лишь дети, и именно родители должны принимать за нас все важные решения, ведь так? Молчание затянулось, и я поняла, что в наших общих интересах должна вмешаться. — Я тоже сначала хочу всё рассказать бабушке. Она ведь уже… ну… пожилой человек. Ей такие вещи надо говорить осторожно. А если вдруг просто милиция к нам домой нагрянет, то может и с сердцем плохо стать. Сердце, да и здоровье в целом, у моей бабушки было — дай бог молодым, но откуда подругам это знать? А так всё звучало вроде бы разумно и с моей стороны даже не эгоистично. Машка с готовностью ухватилась за мои слова: — Вот! И я об этом! Зачем пугать родителей? Представляете, что с ними будет, когда мы вернёмся с милицией, да ещё в таком виде?! Я энергично закивала. — В милицию идти надо уже со взрослыми! Полинка переводила взгляд с меня на Машку, с Машки на меня, и на её лице медленно проступало понимание. А вместе с ним… презрение? Это презрение опустило вниз уголки её больших губ или всего лишь усталость? — И что предлагаете? — наконец спросила она, — Идти по домам, а потом уже в милицию с родителями? По отдельности? Повисла пауза. Я отчаянно пыталась придумать хоть что-то в пользу такой стратегии, при этом по возможности звучащее логично, но в голове рождались лишь жалкие оправдания. Внезапно Машка всплеснула руками и воскликнула: — Да вы посмотрите на нас! Мы ночь не спали, мы в лесу заблудились, в болоте промокли, мы голодные и грязные! Что мы можем сейчас решить?! Пойдёмте домой, а? Кто захочет — пусть там всё и расскажет, а к остальным милиция тогда уже сама приедет. И то ли мы действительно устали до полного безразличия, то ли в Машкиных словах и впрямь смысла оказалось больше, чем во всём прозвучавшем до этого, но возражений не последовало. Полинка махнула рукой, а я беспомощно пробормотала то же, что и ночью: — Альке-то уже всё равно… куда торопиться? И, больше не глядя друг на друга, мы побрели по утреннему безлюдью к центру города.