Часть 32

2019 г. Всё-таки не зря я отдала три сотни евро за свои армейские ботинки. Они стойко не пропускали воду до тех пор, пока её уровень не поднялся выше шнуровки. Рядом шипела сквозь стиснутые зубы Машка — подземные ключи по-прежнему питали болото и оказалось оно таким же ледяным, каким запомнилось с детства. Полинка, охая, но не останавливаясь, прокладывала дорогу сквозь камыши. Они бумажно шуршали и становились тем гуще, чем дальше мы углублялись в их заросли, так что скоро во всём мире не осталось ничего, кроме колючих стеблей вокруг и серого неба над головой. На этот раз вода так и не намочила мои колени. Я было решила, что это болото обмелело со временем, потом поняла, что просто сама выросла с тех пор, как была здесь последний раз. Но мысль о возможно произошедших здесь переменах, встревожила меня. Ведь камыши — это всё-таки не деревья. Они, как и всё живое на этой планете, имеют свойство рождаться и умирать. Они ведь растут, вянут, на их месте появляются новые. Так с чего мы взяли, что идеально круглое окно-зеркало в их зарослях сохранилось до сих пор? И если не сохранилось, как мы тогда найдём то, зачем пришли? Но я недооценила тот самый дар, данный Полинке от рождения мудрой природой, не обделяющей никого из своих созданий. Полинка и сама вряд ли догадывалась о его истинных возможностях, но сегодня мы все смогли оценить их по достоинству. Потому что практически вслепую двигалась она так уверенно и целеустремлённо, словно вело её по болоту то самое безошибочное внутреннее наитие, которое ведёт между континентами перелётных птиц. Оно же подсказало подруге и место, где нужно остановиться. Место, ничем не напоминающее оконце прозрачной воды, ставшее хрустальным гробом для той четвёртой, которой с нами сегодня не было. Мы с Машкой тоже остановились, растерянно глядя на замершую Полинкину спину впереди. Осторожно огляделись. Камыши здесь росли неравномерно, какими-то рваными кустами, образующими подобие лабиринта. Вода между ними стояла мутная, подёрнутая зелёной тиной, по её поверхности тут и там скользили водомерки. — Куда дальше? — первой нарушила молчание Машка, боязливо ёжась. — Никуда, — глухо ответила Полинка, не поглядев на нас, — Пришли. — Как пришли? — я завертела головой, — Но… — Идите сюда. Мы с Машкой переглянулись и робко приблизились к Полинке. Встали по обе стороны от неё. Подруга неотрывно смотрела куда-то вниз, себе под ноги, до колен скрытые тёмной водой. Потом наклонилась и начала обеими руками разгонять с её поверхности неопрятную кисею тины. Очень осторожно и нежно, будто боялась потревожить что-то, скрывающееся под ней. Тина раздавалась легко — она льнула к Полинкиным пальцам, обволакивала их и тянулась следом, липкая как патока. Вот уже скоро перед нами начало обозначаться оконце прозрачной воды, а Полинка всё водила, водила руками, очищая его так тщательно, словно это был защитный слой лотерейного билета, под которым подруга надеялась обнаружить выигрышный номер. Выигрышного номера не было, но что-то определённо виднелось там, на дне, под тонким слоем ила. Что-то выпуклое и бесформенное, что-то тонкое и хрупкое, что-то, от чего хотелось отвернуться, пока оно ещё не обрело формы и названия. Я не отвернулась. Лишь мягко взяла Полинку за локоть, останавливая её уже ненужные действия. Машка издала протяжный всхлип. А потом мы просто стояли и смотрели на маленькие, выбеленные водой и временем косточки… Скелет не сохранил свои очертания — рассыпался на отдельные фрагменты, которые слабым придонным течением перемешало в беспорядочный костяной узор вокруг неровного кругляша черепа. Волос на нём уже не осталось, носовую полость и провал между челюстями забило илом, но глазницы по-прежнему смотрели вверх, сквозь призму воды — на небо. С тем лишь отличием, что там, где тридцать три года назад были широко открытые, ясно-синие Алькины глаза, теперь притаилась отстранённая тьма, словно осевший в них пепел времени. Я попыталась представить сколько раз эти глаза видели как небо, на которое был устремлён их навечно остановившийся взор, становится из рассветного белёсо-голубого — полуночным бархатно-чёрным, из ярко-синего летнего — бледно-серым зимним, сколько раз перед их неподвижным взглядом поменялись местами солнце и луна, сколько раз обернулся вокруг своей оси звёздный купол, сколько комет появилось и исчезло в его глубине, сколько падучих звёзд яркими росчерками канули в бесконечность… У меня закружилась голова. Казалось чем-то нереальным и неправильным то, что все эти годы и десятилетия, пока мы взрослели, расцветали, зрели, увядали, Алька была здесь. Не повзрослевшая. Не созревшая. Не увядшая. Никем не найденная. Навсегда оставшаяся ребёнком, застывшая в том давно минувшем мгновении, отнявшем у неё жизнь. Полинка взяла меня за плечо, осторожно потянула назад, вынуждая отступить на несколько шагов. Очень медленно, чтобы не потревожить неподвижную гладь воды, не допустить на ней ни малейшей ряби, не замутить прозрачности и чистоты, ничем не нарушить мрачной эстетики открывшегося нам зрелища. И наверное теперь, когда было узнано всё, что нужно, и сделано всё, что должно, пришла пора уходить. Но мы продолжали и продолжали стоять по колено в воде, словно ждали чего-то. Чего-то завершающего, чего-то окончательного. Того, что поставит точку. И дождались. Небывалая туча, до сих пор неподвижно висевшая над нашими головами, наконец, пролилась дождём — таким же странным, как она сама. Очень редкие, крупные и тяжёлые капли срывались с неба и падали в неподвижную болотную воду, как слёзы. Словно пришедшая из далёкого прошлого стихия, много лет копившая яростную грозовую мощь, чтобы сегодня обрушить её на наши повинные головы, сейчас, перед лицом хрупких косточек, не взывающих о возмездии, смогла лишь заплакать дождём. Заплакали и мы. Над этими ненайденными косточками. Над преданной нами и забытой всеми Алькой. Над своим далёким уже детством, оборвавшимся так горько и страшно. Детство — оно ведь не терпит сделок с собой, не признаёт двойных стандартов. Поэтому тогда оно и покинуло нас, навсегда оставшись здесь, среди камышей, вместе с Алькой. Вечно играть в вечные прятки под вечно меняющимся небом.