Часть 33

1986 г. Мы не встретили знакомых. Вообще никого не встретили на безлюдных утренних улицах и вошли в свой двор уже не таясь, не стараясь держаться в тени стен и деревьев. Остановились у детской площадки, где когда-то играли вместе ещё совсем малышками. — Если… — очень вяло, явно через силу выдавила Машка, — Если ни у кого из нас рассказать дома ничего не получится, что тогда? Полинка напротив ответила с готовностью, словно всё обдумала заранее: — Давайте встретимся после мусорки. Здесь. Кто сможет, конечно. «После мусорки» означало четыре часа дня. В те времена во дворах не стояли мусорные баки, как это стало принято позже, зато каждый день в одно и то же время приезжала так называемая «мусорка» — машина с открытым кузовом. Она останавливалась возле специальной приподнятой над землёй площадки. На эту площадку вереницей поднимались люди с мусорными вёдрами (да, никаких одноразовых пакетов тогда ещё тоже не было), опрокидывали их в кузов, и, не задерживаясь, спускались с другой стороны. Въезжая во двор, «мусорка» обычно громко и долго гудела, сообщая о своём появлении, так что пропустить четыре часа дня становилось трудно при всём желании. По этой очень удобной причине местная ребятня частенько назначала разные значимые для себя события на это время, называя его коротко и ясно — «после мусорки». Полинкино предложение нас устроило, тем более что до четырёх часов было ещё далеко и сейчас мы куда больше беспокоились о предстоящей встрече с домашними. На том и разошлись. К дверям бабушкиной квартиры я поднималась уже из последних сил, по старчески шаркая ногами. Запустив руку под футболку, нащупала там ключ на шнурке, стала, не глядя, тыкать им в замочную скважину. До потери чувствительности устало не только тело, но и разум, а, возможно, даже душа, если она у меня имелась. Я уже ничего не боялась и ни о чём не думала. Даже воспоминания об Альке, оставленной нами на болоте, не вызывали никаких эмоций. Всё случившееся ночью потускнело, выцвело, и лишилось деталей, словно произошло когда-то давным-давно. — Бабуль! — позвала я и замерла посреди прихожей, уронив руки вдоль тела. Откуда-то пришла полная уверенность в том, что бабушке известно о моём обмане. Что сейчас она появится из комнаты, и плачущим голосом начнёт спрашивать, где я была на самом деле и как могла так бессовестно её обмануть? Я даже обрадовалась, решив что тогда всё окажется гораздо легче. Что не выдержав разочарования и боли в бабушкином голосе, я заплачу, а вместе со слезами из меня рванётся правда о прошедшей ночи. Что, прижавшись к широкой и мягкой бабушкиной груди, я наконец-то сумею переложить на взрослые плечи непосильную ношу, принесённую из камышовых зарослей на краю болота. И тогда уже бабушка будет решать что с ней делать дальше. Звонить ли в милицию или сначала пойти к родителям моих подруг, чтобы разделить ответственность с ними — я бы всё приняла послушно и безропотно. Но текли секунды, а бабушка не появлялась и не отзывалась, из чего я сделала вывод, что квартира пуста. Это было странно для столь раннего часа и в другой ситуации я бы встревожилась, но сегодня просто приняла факт к сведению. Сбросила с ног безобразно грязные и до сих пор влажные изнутри кеды, пихнула их под вешалку. Прошлась по комнатам, на ходу стаскивая с себя пропахшую потом одежду, не глядя свалила её на полу в ванной. Мельком подумала о горячем душе, но поняла что на это сил уже не найду. И, глухо застонав, повалилась на кровать, скомкала покрывало, почувствовала как трясутся плечи и не сразу поняла, что плачу. Это были странные судорожные рыдания без слёз. Глаза оставались сухими, но из груди рвался утробный звериный вой, который я, как могла, глушила, вжимая лицо в подушку. А потом, безо всякого перехода, наступил сон. Но даже во сне, глубоком, как обморок, я чувствовала въевшийся в моё тело запах болотной тины… Мне невероятно повезло, если, конечно, в такой ситуации хоть что-то можно назвать везением. Когда я проснулась после полудня, бабушки всё ещё не было, а на кухонном столе обнаружилась записка, которую я не заметила с утра. В записке бабушка сообщала, что её подруга сломала шейку бедра, а она сама остаётся за ней ухаживать и вернётся только вечером. Так что я успела и помыться, и выстирать одежду, и даже привести в божеский вид размокшие кеды. Каждую секунду ожидая звонка в дверь и последующего за ним категорического требования: «Откройте, это милиция!» Когда же время подошло к четырём, а ничего подобного не случилось, я поняла, что ни Полинка, ни Машка, как и я сама, ничего не рассказали взрослым. А значит, наша ноша по-прежнему с нами и придётся нести её дальше. Куда? Решать это нужно было только вместе и, едва услышав за окном призывные гудки «мусорки», я поспешила во двор. Полинка уже сидела на одной из скамеек возле детской площадки. Машка показалась из своего подъезда почти одновременно со мной. Подруги, как и я, теперь были чистые, причёсанные, в свежей одежде, но печать прошедшей ночи лежала на их осунувшихся лицах так явственно и непреложно, что становилось понятно — это навсегда. — Привет… — тихонько сказала я, опускаясь на скамейку рядом с нахохлившейся Полинкой. — Привет, — эхом повторила Машка, подходя с другой стороны. Мы помолчали, наблюдая за тем как длинная очередь жильцов с разноцветными вёдрами тянется к мусорке. Шофёр, пользуясь моментом, курил в открытое окно. Сегодня тоже было жарко, но уже не так, как вчера — без духоты, без надрыва. — Бабушкина подруга сломала шейку бедра, — сообщила я, чтобы хоть как-то начать разговор, — Бабушка у неё ночевала и сегодня придёт только вечером. Мы ещё даже не виделись. Полинка усмехнулась: — Как нарочно прям. Ты, значит, ничего не рассказала? — Кому? — огрызнулась я. — Бабушкиному комоду, может? — Я тоже ничего не рассказала, — торопливо, словно боясь опоздать, вставила Машка, — Мне и так от отца влетело. Я же вчера у мамы отпрашивалась, он на работе был. А утром только захожу и он навстречу! Сразу: «Где была? Что у тебя за вид? — Всыпал? — сочувственно спросила я, зная по Машкиным рассказам, что её отец не видел ничего плохого в том, чтобы время от времени прибегать к телесным наказаниям в отношении дочерей. — Почти нет. Я сказала, что ночевала у Полинкиной бабушки, что помогали ей с огородом, попали под грозу, а бани там нет… Он только наорал и велел мне сразу одежду стирать, а потом прибираться. Даже не поспала. А представляете, если бы я начала ему правду рассказывать? Лучше уж маме… потом. Мы вопросительно посмотрели на Полинку, но она не стала делиться с нами подробностями своего возвращения домой, лишь коротко сказала: — Я тоже никому ничего не рассказывала. — И что же делать? — жалобным шёпотом спросила Машка, — Самим в милицию идти? Сейчас? — Они спросят почему сразу не пришли. — Ну так и ответим, что испугались. Полинка фыркнула: — Это ты маме можешь так ответить. А там другой спрос. Лично я не думала, что милиционеры будут с нас слишком строго спрашивать. Наверно и не каждый взрослый, попав в такую сложную и страшную ситуацию, в которой мы оказались нынешней ночью, сможет реагировать быстро и правильно. Но одно дело — милиционеры, а совсем другое — остальные люди. Люди, которые в маленьких городках всё видят и всё понимают. И они поймут, что мы не просто взяли с собой в дальний и опасный поход младшую девочку, не просто оставили её одну в глухом заброшенном месте, не просто не сумели прийти ей на помощь, когда слышали крики из леса, но и потом, когда всё уже было кончено, трусливо тянули с признанием! Бессовестные подлые девчонки, вот кто мы после этого! А ещё нам не избежать встреч с Алькиными родителями, пусть и вечно пьяными. С её братьями и сёстрами, которые вряд ли постесняются прямо задать нам волнующие весь город вопросы. И что мы им ответим? Что испугались? Испугались… — Никто ведь не знает, что Алька вчера была с нами? — спросила Полинка так тихо, что я едва её расслышала, — Кто-нибудь из знакомых видел, как мы садились в автобус? Машка уставилась на неё во все глаза, я же наоборот опустила голову. Не дождавшись от нас ни звука, Полинка ответила сама себе: — Никто. Значит, мы… мы можем сказать, что просто нашли её… позже… не вчера. Завтра например. Мы можем пойти… снова туда. Потом вернуться и сказать. Тогда получится, что мы не виноваты. Теперь голову опустила Машка, а я смотрела на Полинку. Смотрела не с возмущением, как наверное нужно было бы, а с зарождающейся надеждой. Ведь, как уже не раз было сказано и сотни раз подумано, — Альке теперь всё равно. Для неё больше не существует ни сегодня, ни завтра, ни вчера. Мы не сделаем ей хуже. А вот себе поможем. Будем уже не бессовестными подлыми девчонками, которые зачем-то взяли с собой в дальний и опасный поход младшую девочку, оставили её одну в глухом заброшенном месте, не сумели прийти ей на помощь, когда слышали крики из леса, а потом трусливо тянули с признанием, нет! Мы станем просто теми, кто случайно её нашёл. Теми, на чьём месте мог оказаться каждый. — Завтра? — шёпотом повторила Машка, — А разве Альку ещё не потеряли? Её ещё не ищут? Полинка горько усмехнулась. — Да кто её будет искать? Мать с отцом пьяные опять, наверно, а остальные… нужна она им! Алька же сама рассказывала, что часто не ночевала дома и никто её не терял. Вот и сейчас все думают, что она просто гуляет где-то. Подруга говорила правду. И потом, о пропавшем ребёнке маленький город узнал бы сразу, не было бы уже царящего вокруг спокойствия и безмятежных лиц. Вот только… Я не хотела этого говорить, но и промолчать тоже не могла. — Но как же… если мы дотянем ещё до завтра, вдруг он успеет убежать. — Кто? — спросила Машка таким испуганным голосом, что стало понятно — она прекрасно понимает, о ком идёт речь. — Ну этот… тот, кто Альку… кто это сделал. Полинка усмехнулась снова. — Да он давно уже убежал. Или, думаете, сидит там, милицию ждёт? Думать так и впрямь было глупо, но и соглашаться сразу разве можно? — Но ведь всё равно же важно, чтобы быстрее. Отпечатки пальцев, там, улики. — Какие отпечатки пальцев в воде? А улики, если они есть, то никуда и не денутся. Машка сунула руки под мышки, будто ей стало холодно. — Я туда больше не пойду! Ни завтра, никогда! Ни за что на свете! И тут я её прекрасно понимала. Меня тоже обдавало холодом, стоило лишь представить, что снова придётся увидеть пыльную дорогу меж двух стен дремучего леса, его лиловые в сумерках заросли, силуэт буровой башни на фоне закатного неба, в тени которой всё произошло… Но Полинка успокоила нас: — Вовсе не обязательно идти именно туда. Можно просто где-нибудь отсидеться до вечера. Главное никому не попадаться на глаза в городе. На том и сошлись. И разбрелись по домам пусть не успокоенные, но хотя бы знающие, что делать дальше.