Часть 39

1986 г. Лошадь рысила по кругу воздушно и грациозно, казалось, совсем не замечая всадницы на своей спине, слишком маленькой и невесомой для того, чтобы обращать на неё внимание. Альку подбрасывало в седле в такт ударам копыт о землю, она ойкала, смеялась и держалась за конскую гриву крепко, но очень бережно, чтобы ненароком не дёрнуть и не причинить боль смирной лошадке, которую в тот момент любила всем сердцем. Высокий мужчина в наползающей на глаза кепке с коротким козырьком и в безразмерных резиновых сапогах, смотрящихся нелепо на его худых, как жерди, ногах, медленно вращался вокруг своей оси так, чтобы всегда оставаться лицом к лошади, которую вёл по кругу на корде. Но смотрел он не на лошадь, а на оседлавшую её девочку в жёлтом платье, сейчас задравшемся так высоко, что были видны полоски незагорелой кожи там, где на неё никогда не попадало солнце. Мужчина часто переглатывал и облизывал сохнущие на солнцепёке губы. Его взгляд скользил с растрепавшихся косичек на острые плечи под короткими рукавами платья, с пушистых солнечных ресниц на бьющуюся голубоватую жилку под нежной кожей шеи, с покрытых заживающими царапинами голеней на маленькие ступни, перехваченные ремешками сандалий… Его руки помнили приятную тяжесть девочки, которую ощущали пока он переносил её через дренажную канаву у изгороди. В памяти с фотографической точностью отпечатался краешек белых трусиков, мелькнувший из-под подола в тот момент, когда она перекидывала ногу через лошадиную спину. В висках стучало, руки дрожали, а нутро разъедала вновь проснувшаяся жгучая жажда — иссушающая тело и разум, безжалостная как солнце пустыни. Та, которую невозможно терпеть и нельзя утолить ни одним другим способом, кроме единственного существующего, единственного известного мужчине в резиновых сапогах… И мысли уже метались в его голове злыми хорьками, учуявшими запах крови. Внешне оставаясь невозмутимым и даже скучающим, он лихорадочно искал варианты дальнейших действий, позволивших бы ему на какое-то время снова обрести покой. Будь девочка одна, он мог предложить ей вместе с ним отвести лошадь в стойло, чтобы почистить и накормить. Она бы пошла, непременно. А уже там можно было бы приобнять её, усадить на колени, погладить по голым загорелым ногам… и смотреть, какой будет реакция. Худой мужчина в резиновых сапогах знал, что такие дети, растущие как трава у дороги, отзывчивы на любую ласку и готовы позволить многое за робкую надежду на то, что кто-то будет любить их так, как никогда не любили родители. А он умел любить детей. Умел подобрать нужные слова, нужные прикосновения, умел где надо обмануть, а где надо припугнуть. И умел цепким взглядом стервятника выделить из пёстрой массы ребятишек именно тех, на кого всё это подействует безотказно. Малышка в жёлтом платье была именно таким ребёнком. С ней всё получится. Он уведёт её в укромное место, коих знает немало, и там утолит вернувшуюся жгучую жажду ещё на несколько лет… Вот только девочка была не одна. Ещё две девчонки постарше терпеливо ждали у изгороди, положив локти на её верхнюю перекладину. Одна в очках, темноволосая и кудрявая, другая светленькая, с перекинутой через плечо длинной косой, но обе — хорошо одетые, с чистыми руками и лицами, с ясными глазами детей, растущих в благополучной семье. Совсем непохожие на его малышку. Такие не купятся на ласку и не будут молчать. Таких не обманешь и не запугаешь. От таких нужно держаться подальше. Мужчина в резиновых сапогах заскрипел зубами, но мысленно уже отступил, уже смирился с тем, что разбуженная девочкой в жёлтом платье жгучая жажда теперь будет разъедать его изнутри долгими неделями, а то и месяцами, до тех пор пока ему не встретится кто-то другой, способный её утолить… Он остановил лошадь. Помог девочке слезть с неё — через ладони словно прошёл разряд электрического тока, когда они ощутили под тонкой тканью платья идеально гладкую кожу, ещё не тронутую изъянами взросления. А потом смотрел как она уходит от него по траве, что-то весело рассказывая старшим подружкам. Смотрел, и, сам того не замечая, глухо не то стонал, не то рычал от почти неконтролируемого животного вожделения. Но, уже готовый отвернуться, чтобы отвести лошадь в конюшню и там, укрывшись в тёмном углу, постараться хоть как-то притушить разгоревшийся нутряной огонь, он увидел, что девочки не вернулись к автобусной остановке, с которой пришли, а направились вдоль по улице. И не в сторону центра города, а туда, где за разрушенной церковью и старым татарским кладбищем его улицы обрывались в бескрайние поля и перелески. Он следил за ними немигающим взглядом, и пробудившееся чутьё хищника сказало ему, что ещё не всё потеряно, что охота только началась. Он даже не встревожился, когда к его малышке и двум девчонкам постарше присоединилась ещё одна — невысокая и крепко сбитая, которую можно было принять за мальчишку, если бы не волосы, перехваченные за ушами в два коротких хвостика. Лишь дождался, пока они, теперь уже вчетвером, продолжат путь, и, цокнув языком лошади, торопливо повёл её в конюшню.