Глава 20. Дальше

Пять литров — это банка с солеными огурцами. Или баклаха воды. Или большая кастрюля борща на всю семью. Или вся кровь во взрослом мужчине. Разольешь на кухне — не утонешь, но кровь будет между пальцев, под ногтями, в тонких линиях кожи, брызгами на щиколотках, а идти ты будешь не отрывая пятки от пола, чтобы не упасть. Пять литров. Говорят, цифры — это абстракция. Но иногда ты стоишь посреди колодца и понимаешь: нет. Пятнадцать человек. Семьдесят пять литров крови. Это нифига не абстракция. Это целый котел, опрокинутый на пол и растёкшийся тонким слоем по бетону, мелкие лужицы и запах железа. И ты. И то, что ты сделал. И желание блевануть. *** За некоторое время до Когда пыль рассеялась, мы так и стояли, уставившись на то, что пару минут назад было нашим спасением. Вырезанная в бетоне арка стала похожа на пасть, набитую грецкими орехами. Торчали острые камни. Трещина, уходящая наверх — уродливая заячья губа. Глупо. Как же глупо было надеяться, что Данзо нас отпустит. Забуза отдал приказ, и мы обернулись. АНБУ окружили со всех сторон. Стояли чуть согнувшись с оружием наготове, — верные псы, ждущие команды хозяина. Я насчитала где-то семнадцать человек. За их спинами — Данзо. Всё там же, словно кто-то прикрутил его к месту как столик на корабле. Или в психушке. Хотя все мы здесь в какой-то степени сумасшедшие. — Это всегда заканчивается одинаково, — прозвучал голос Данзо, и эхо ударилось о стены колодца, убегая всё выше в темноту. Капитан стоял передо мной. Скосил взгляд вниз, и тогда я поняла, что держалась за его рукав всё это время. Сжала чуть сильнее. Он положил свою руку на мою, чуть похлопал и снова посмотрел вперед. Данзо продолжил: — Кто-то пытается спасти, заходит слишком далеко, и в итоге смотрит в лицо смерти. Своей. Или тех, кого потянул за собой. Я увидела нас со стороны: группу кирийцев перед выходом, маленьких шиноби в глотке кита, которым некуда бежать. И группу кирийцев на земле, которые уже никуда пойти не смогут. Я выпустила рукав капитана, словно уже не имела права к нему прикасаться — и тело налилось тяжестью. Руки затряслись. Вдыхала так, словно на грудь положили могильную плиту. Забуза обхватил рукоять Кубикирибочо двумя руками и выставил лезвие перед собой. — Любишь поболтать, старик? — Включите свет, — скомандовал Данзо. Ослепительно-белое с коротким щелчком вспыхнуло на первом уровне. Я зажмурилась. Снова щелчок — и сквозь опущенные веки я почувствовала, как зажглись огни на втором. Потом на третьем. И на четвертом. И на пятом. Приложила руку ко лбу. — Зачистить, — сказал Данзо. — Девчонку в лабораторию второго уровня. На этот раз капитан не пытался меня прикрыть. На него бросились двое АНБУ, и он едва успевал размахивать клинком, отбивая атаки. Тацуя запускал водяные пули. Забуза орудовал Кубикирибочо, и то отлетала чья-то голова, то шмякалась чья-то рука, отрезанная вместе с плечом. Остальные тоже, кто мог, защищались. Именно. Защищались. Потому что нам не давали времени на атаки. Потому что АНБУ стало больше. Я присоединилась к своим, отправляя водяные вихри и пули во всех, до кого могла дотянуться. АНБУ парировали удары, но не пытались бить в ответ. Я заслонила Тацую, когда один из собирался ударить кунаем в спину, — и атакующий отпрыгнул. Потом я стала бросаться в чужие бои чаще, пока, наконец, один АНБУ не приложил меня по голове. Верх и низ поменялись местами. Я лежала раскинув руки и наблюдала, как мечутся туда-сюда люди, скрещивая кунаи, клинки, и только Кубикирибочо было невозможно спутать ни с чем. Остальные рождали лязг и суету, а этот был как маятник Аллана По. Казалось движение из одной стороны в другую почти медленное. Туда, потом обратно. Размеренное. Шух. Вспоротая одежда. Ших. Снова минус АНБУ. И неотвратимое. Ужас, который тебя точно догонит. Но маятник был чудовищной конструкцией. Забуза — человек. Я перевернулась как раз, когда он отступил назад, и несколько АНБУ набросились на него. Капитан пропустил удар, упал. Остальные отбивались, но слабо. АНБУ больше. Свет со всех сторон. Мы как на ладони. Перед Тацуей появился АНБУ — я моргнуть не успела, но тот заметил, использовал технику замещения, и кунай разрезал пустоту. Тацуя теперь стоял поодаль. На него переключился другой АНБУ, который двигался по инерции боя. В воздухе сошлись кунай и клинок — сверху, снизу, атака, парирование, отступление. Я встала. Голова кружилась. По щеке потекло что-то тёплое — смахнула. Кровь на ладони. Тацуя впереди дёрнулся, получил удар локтем в висок, наклонился в сторону. — Тацуя, — прошептала я, делая пару нетвердых шагов. Вокруг было месиво, но этот бой словно кто-то специально замедлял, чтобы я могла рассмотреть всё в деталях. Как Тацуя пропускает ещё один удар, как отшатывается с таким глупым, растерянным выражением лица, и становится открыт для последнего удара. Рука АНБУ идёт снизу вверх. Под рёбра с левой стороны. — Нет, — вырывается изо рта. Я побежала вперёд, но через пару метров на меня налетел кириец и сбил с ног. Мы повалились на землю, и в следующую секунду уже смотрели на АНБУ. Двое потянулись к парню рядом со мной, и я успела только вскрикнуть. Кунай оказался у горла, парень попытался выставить руки, но не смог. Кровь брызнула мне на лицо. Я почувствовала её вкус во рту, зрение и без того нечёткое, затянулось пеленой. АНБУ встали передо мной двумя истуканами. Тот, что убил, коротко стряхнул кровь с лезвия, отёр о брючину и убрал в подсумок, и всё так неторопливо, словно мы были не посреди боя, а на тренировочном полигоне. Я оглянулась и поняла, почему. Забуза, капитан Сёго и ещё трое кирийцев были окружены АНБУ. Я часто моргала и щурилась, пытаясь разглядеть Тацую, но не находила. Тогда я встала, и один из тех АНБУ, что стоял рядом, схватил меня за предплечье. Мне было плевать. Я искала знакомую фигуру, надеялась, что он вот-вот встанет, покажется, вглядывалась в белые жилеты АНБУ, серые жилеты Кири, фигуры, застывшие то на боку, то на спине, без рук или головы, кровь, кунаи…и поймала что-то знакомое. Нет. Нет, нет, нет. Шум боя отдалился. Я не слышала больше ничего, и не видела ничего, и хотела бы убедить себя в том, что глаза мне врут, и это неправда, и не могла не смотреть. Он был меньше всех, и потому выделялся. А ещё куртка у него была порвана и заштопана кривыми стежками на плече, и непослушные тёмные волосы топорщились на затылке, и это не мог быть никто другой. Я привела тебя сюда. Это я привела тебя сюда. Мне показалось, что мир снова перевернулся, и земля отдаляется, и его фигура отдаляется, и всё вокруг становится маленьким, с булавочное ушко. Я попыталась сделать шаг, но меня тут же потянули назад, и от этого, и брошенного «стоять» внутри что-то перемкнуло. В груди разлился огонь, и единственное, чего я вдруг захотела — истово, до скрежета зубов, — так это взять эту чёртову руку, посмевшую меня остановить, и вырвать её из плеча. Огонь, клокотавший внутри, направил мои руки — я сложила печати не думая, повернула голову к АНБУ, стискивая челюсти, и чакра в животе словно потекла в другую сторону, и вместе с той непонятной силой, что я носила в себе все эти годы, вырвалась наружу. Если бы кто-то в ту секунду спросил меня: «Что ты делаешь?», — из любопытства к моей технике, то я бы не смогла ответить внятно. В голове было только убить, и больше ничего. Сейчас я ненавидела всё. Ненавидела АНБУ, и тот, что держал меня за руку, первый ощутил это. Кожа на его руках разделилась на тонкие линии и стала сходить завитками как кора. Он в ужасе отпрыгнул. Завитки поднимались от запястий к плечам, где соединялись в плетение и связывали. Кровь капала на пол. АНБУ начал бормотать что-то себе в маску, озираясь на товарища, который, как только увидел кожу, отошел подальше. Но это была лишь тренировка. Я потрогала воду, и поняла, что могу плыть. Теперь можно было приказать ему расти. Ты ведь живой. Ты дышишь. В тебе есть кровь и чакра. Значит, ты будешь расти. Я сложила руки. Хлоп. АНБУ резко посмотрел вниз. Сквозь брюки прорвались жгуты кожи и мышц и воткнулись в пол. Много жгутов. Из коленей, из бедер. У самого пола они белели и превращались во что-то жесткое, пробивали поверхность и зарывались, подобно корням. АНБУ уже не мог сдвинуться с места. Он попытался отрезать кунаем один из жгутов и тут же закричал. Жгут потерял натяжение, скрутился верёвочкой и стал кровоточить, а потом потянулся к соседнему жгуту и влился в него. Бежать некуда. АНБУ резко выпрямился, словно кто-то привязал веревку к макушке и со всей силы дёрнул. Руки вдоль тела, кулаки сжались, из-под маски послышался стон. Секунда — и он стал вытягиваться. Хрустели кости, растягивалась и лопалась кожа. Он вскрикнул один раз, а потом затих. Второй АНБУ выставил согнутые руки перед собой. Я направила технику и на него тоже, и через несколько мгновений и он стал расти и вытягиваться. Как тесто. Крутое, тугое тесто, если его правильно приготовить, хорошо тянется. Берешь двумя руками комок и растягиваешь в разные стороны. Оно становится тоньше, длиннее, и даже из небольшой части можно сделать лапшу от края до края кухни. То, что было этими людьми, поднималось выше, сужалось и свивалось. Кожа, мышцы, кости — скручивалось в спираль вместе с одеждой. Кровь брызгала во все стороны. Я повернулась туда, где сражались остатки кирийцев, и вместе со мной два человеко-дерева. Я дала приказ, и они стали расти вперёд, быстро, очень быстро. Из них вырывались ветви, втыкались в тела павших и тут же забирали из них всё, что могли и росли дальше. Два, четыре, восемь ветвей как подпорки. АНБУ заметили, но поздно, когда к ним тоже потянулись ветви. Они пытались отбиваться — из отрезанных ветвей потоком хлестала кровь прямо в глаза. Обрубки болтались в воздухе, пока ветви обхватывали АНБУ и присоединяли к стволу. Кто-то использовал печати, но разорвавшаяся плоть дерева не погибала. Падала, но тут же хватала того, кто рядом, пускала корни и снова шла в атаку, а стоило дереву лишь приблизится, как человек попадал под действие техники. Кровь лилась рекой. Слышались вопли. Кто-то пытался сбежать. Но дерево росло и разветвлялось быстрее, чем АНБУ бегали. Вскоре их не осталось никого и оно направилось к Данзо. Иди. Сюда. Я рванула вперёд. Ствол давно перестал стоять. Он изгибался, ложился почти горизонтально и полз вперёд, непрерывно выращивая снизу новые подпорки. Они упирались в землю, деревенели, принимали на себя вес, а впереди уже появлялись следующие. И он тоже двинулся за мной, протягивая ветви к Данзо. А Данзо впервые отступил. В один миг оказался на мостках второго уровня. Сбоку появился Забуза. Я выругалась, и под ногой услужливо появился отросток. Вскочила на него, потом на следующий. Забуза вместе со мной. Данзо снова поднялся. Мы гнали его выше и выше. Оставалось совсем немного, только дотянуться до него, направить технику. Но когда тот поднялся на четвертый уровень, вся конструкция под нами качнулась. Меж задубевшей кожи проглядывали полосы мышц и костей, и они-то как раз ещё не потеряли всю кровь. Я опрометчиво поставила ногу и поскользнулась. Падение было недолгим. Я цеплялась за отростки, появлявшиеся то справа то слева, но не могла уцепиться, и только рывками уменьшала скорость. Следом опускался длинный ствол, тщетно рвался поймать меня. Ближе к первому уровню я грохнулась на широкое ответвление, покатилась кубарем локтями и коленками и, наконец, встретила пол, ударившись спиной и затылком. Больно. Чёрт. Как больно. Не вдохнуть как следует. Жмурюсь от света, ставшего почему-то болезненно слепящим. Тонкий ствол опускается. Встаёт аркой, отростки в разные стороны, и ощущение, будто надо мной скелет огромной рыбы. Будто меня съели когда-то очень давно, так что рыба уже оказалась на берегу и истлела, и внутри оказалась я. Вот только кости обычно белые. А это… Витые слойки. Спиралями. Красное, цвет кожи, белое. Прямо надо мной — глаз. Вытянутый по краям. Глазное яблоко чуть выкатилось. Только не падай. Только не падай. Движение почти невозможно было заметить, но я видела. Веки дрогнули, глаз чуть покачался, а потом выскользнул и упал. Шмяк. Я вздрогнула, оторвала руки от пола. Хлюпнуло. Ладони в густой почти черной крови. Глаз в луже. Белый, с красными прожилками, с голубой радужкой. Я вскакиваю, одежда мокрая насквозь, и только теперь — вижу, вижу всё, что я сделала. Чудовищное баньяновое дерево из того, что когда-то было человеческими телами, разросшееся посреди колодца, и кровь, заливающая пол. В нос ударил запах железа. Я почувствовала спазм в животе и рвоту в горле. Сглотнула, но стало хуже. Спазм усилился, я наклонилась и меня стошнило. Потом ещё раз. И ещё, пока не осталась одна только желчь. Я сплюнула горькую слюну. Убрала волосы с лица. Всё тело в мелкой дрожи как после изнуряющей тренировки. — Даже сесть некуда, — пробормотала себе под нос. — Да, — раздался голос Забузы, всё такой же сухой и ровный. — Некуда. Он разглядывал то, что я сделала с АНБУ, но по нему было не понять, что он думает. Тацуя. Мне вдруг стало очень холодно. Я судорожно осмотрела пол, молясь не увидеть его тело под одной из подпорок. — Он там, — Забуза кивнул в сторону. Чуть дальше у стены была темная фигура и, как только я узнала его, сорвалась с места. Под ногами чавкало. Тацуя хмурился, прижимал рану на боку. — Ты как? — Нормально. Жить буду. Я потянула руки, чтобы осмотреть, но Тацуя отмахнулся. — Не надо. Я замерла. Он откинул голову на стену и закрыл глаза. Я ждала, что он что-то скажет, но он молчал. Словно не хотел больше со мной говорить. Не хотел на меня смотреть, не хотел, чтобы я была рядом. Я искала в себе чувство вины, сожаление, хоть что-то, что отозвалось бы сейчас. Но ничего не было. Пустота. И колодец тоже пуст. Ни Данзо, ни его подручных, ни… — А где остальные? — я вскочила и подошла к Забузе. Сердце колотилось. — Они ведь не…? — Ушли на разведку, — он внимательно осматривал Кубикирибочо. — Нужно найти другой выход. Выход из подземелий Данзо. — А что, если они встретят подкрепление? — Кого-то точно встретят, — он достал из подсумка тряпку и начал протирать лезвие. — Территория неизвестная. Немаленькая. Безопасный обход группами займёт время. А его у нас нет. Поэтому остаётся только ждать. — И надеяться, что кто-то вернётся. — Да. Забуза начал неторопливо протирать меч. Тряпка пошла вверх, потом вниз, задержалась на одном месте, где тереть нужно сильнее, потом снова вверх, потом опять вниз. Методично от рукояти до изогнутого острия. Скоро тряпка пропиталась кровью, и Забуза отбросил её в сторону. Прикрепил Кубикирибочо к перевязи на спине, посмотрел на рукава формы, чуть поскрёб ногтем пятно. Я ковыряла грязь под ногтями. Несколько раз открывала рот, но не могла ничего сказать. — Забуза-сан, — выдавила я из себя, поднимая взгляд от ногтей. — Что со мной будет, если мы выберемся? — В Конохе или в Кири? — он повернул голову в мою сторону. — В Кири — Официально ничего. Я так и уставилась на него. Потом на то, что осталось от АНБУ. Моргнула. — Ага. Ничего, — взгляд упал на несколько пятен форме Забузы. Такие не отмоются. — А неофициально? — Это решит мизукаге. Забуза тоже посмотрел на пятна. Недовольно поморщился. — А если бы решали вы? — Особый режим тренировок. Другой командир. Отчёты раз в какой-то период. — И всё? — И всё. — Но... — я стала соскребать подсохшую кровь с запястья. — Вы же знаете, что я сделала. Здесь, в Конохе. И все, кто останется сегодня здесь... Из спины павшего кирийца торчала подпорка моего баньянового дерева. — ...это всё из-за моей способности, да? Но это ведь даже не мокутон. Это чёрт знает что. Я переступила с ноги на ногу. Приклеилась. — Если бы её не было, вы бы даже не подумали спускаться. Забуза посмотрел вниз. — Нам бы и не пришлось. — Вот именно. Пока в шиноби нет ничего особенного, он никому не нужен, и… — я осеклась, вспомнив слова Данзо. Ценность всегда кто-то охраняет. Я не хотела с ним соглашаться, но соглашалась. — Знаешь, в чем отличие хорошего командира от плохого? — спросил Забуза. — В том, что успешно завершает миссии? — В том, сколько раз он вернул всех своих людей домой. Наши взгляды встретились. Вероятно, впервые в жизни я видела Забузу так близко. Мне всегда было страшновато оказываться рядом — слишком неприступный, слишком суровый. Правая рука Мизукаге. Разве такие смеются? Разве такие улыбаются? Точно не на глазах простых людей. Но сейчас в его глазах было что-то… Нет, это не было мягкостью, и уж тем более сочувствием. Он смотрел так, словно впервые видел меня по-настоящему. — Меня учили полагаться только на себя, — продолжил Забуза. — Люди врут, обманывают и предают. Забота о товарищах — пустая трата сил. Госпожа Мэй любит повторять, что именно поэтому нас считали дикарями. И что нам стоит поучиться чему-то у Конохи. — Лучше бы вы оставили меня здесь, — пробормотала я себе под нос. Забуза хмыкает. — Сопли вытри. Дома будешь себя жалеть. — Я просто... Где-то сорвалась капля и упала на куртку. С таким звуком дождь ударяет по зонту. Я сжала кулаки. — Я не знаю, как с этим жить. Забуза смотрит на мостки, словно ждёт, что вот-вот на них кто-то появится. — Как и жила. Я тоже смотрю. Никого. — Главное — помни. Бывает, скажешь что-то неприятное близкому человеку, и позже мучаешься. Просишь прощения, и всё. Мир приходит в норму, и перед сном тебя не беспокоят мысли, хороший ты человек или нет. Потому что пары слов достаточно, чтобы увериться — да, ты хороший. Просто оступился. Когда на третьем уровне показался капитан Сёго и сказал, что нашел выход, я удивилась. Когда остатки нашего отряда выбрались на поверхность, я не могла поверить, что бои всё ещё продолжаются. Над деревней поднимались столбы дыма. Слышались взрывы, грохот. Забуза скомандовал возвращаться к резиденции Кири, не вмешиваться, и мы побежали, перепрыгивая с одной крыши на другую. Капитан Сёго нёс на спине Тацую. Забуза был впереди. Остальные вокруг меня. Оставшиеся из тех, кто смог выбраться. Бывает, ты причиняешь кому-то боль, потому что сам страдаешь, и это твоя единственная защита. А бывает ты причиняешь боль, потому что это твой выбор. И тогда никакие слова не изменят того факта, что ты счёл этот выбор правильным. Ты не оступился. Ты просто решил, что имеешь право решать за других. Поэтому когда ты видишь медицинский кортеж, атакованный шиноби Звука, ты понимаешь, что единственный правильный выбор после всего случившегося — это просто обратиться к командиру и предложить вмешаться. Забуза вытащил меч из-за спины. Через несколько минут, застигнутые врасплох шиноби Звука лежали на земле, а кирийцы помогали медикам класть раненых на носилки и сажать в коляски. Среди спасённых нами оказался Рё. Он лежал без сознания с разбитой головой под телами двух медиков. Я опустилась на колени, боясь вздохнуть. Руки стали холодными и влажными. — Рё… Перевернула на спину, наклонилась ухом к груди. Ту-дум. Я сделала глубокий вдох и скривилась от боли в боку. Живой. На глаза навернулись слёзы. Я провела рукой по его волосам. Живой. Вокруг кто-то ходил туда-сюда, звал, просил помощи, стонал. Стучали деревянные носилки, с щелчком вскрывались контейнеры с лекарствами, разрезалась одежда, где-то вдалеке осыпался кирпич, поднималась пыль, а я сидела и не могла сдвинуться с места и не замечала времени. Потом только общая суета словно расступилась, и я вздрогнула, услышав голос Забузы. — Ты кто такой? Я подняла голову, и не сразу даже поняла, к кому обращен вопрос. Человек стоял чуть поодаль с поднятыми руками и не двигался. Белые волосы, доброжелательная улыбка и глаза, наполовину скрытые бликом очков. Кабуто Якуши. Собственной персоной.