Арка 2: Солнцестояние

ГЛАВА 7: Город, который не ждал В город он вошёл на рассвете десятого дня, когда дождь наконец прекратился, оставив после себя только тяжёлый, влажный воздух и грязь, в которой вязли ноги, и первое, что он понял, едва миновав сторожевую башню, - этот город был не рад ни ему, ни кому бы то ни было ещё. Стены здесь были выше, чем в Таррене, ворота толще, стража вооружена лучше, но лица людей были теми же самыми: усталыми, настороженными, привыкшими смотреть на каждого чужака как на потенциальную проблему. Его остановили сразу. Не грубо. Просто формально. Спросили имя. Он назвал первое, что пришло в голову. Спросили, откуда идёт. Он сказал - с востока. Спросили, есть ли деньги. Он промолчал. Его осмотрели: босой мальчишка, в грязной куртке, с перевязанной рукой и пустым взглядом. Стражник вздохнул. В город входить можешь. Работать - нет. Ночевать на улицах - запрещено. Он кивнул. Он уже понял: Этот город не собирается его убивать. Этот город просто не собирается ему помогать. Внутри было тесно. Дома стояли плотно, улицы узкие, канавы переполнены грязной водой после дождей, и почти нигде не было слышно звона торговли, к которому он привык в Таррене; лавки были полупустыми, многие закрыты, на воротах складов висели печати, а у трактиров стояли не торговцы, а безработные. Он ходил целый день. Подходил к кузницам. К складам. К загонам для лошадей. Везде ему говорили одно и то же. Руки нужны целые. Мальчишек у нас и так хватает. Без документов - нет. Без оружия - нет. К вечеру он понял, что не получит здесь ничего. Ни работы. Ни еды. Ни места, где можно лечь. Он сел на ступени у закрытого храма и долго смотрел на проходящих людей, пытаясь представить, как именно умирают в таких городах те, у кого не осталось сил идти дальше. Ответ пришёл сам. Тихо. Медленно. Незаметно. На второй день голод стал не просто болью, а чем-то другим - мутным, тяжёлым состоянием, в котором мысли теряли чёткость, а каждый запах еды резал сильнее любого удара. Он стоял у прилавка с хлебом. Смотрел. Считал. Три буханки. Одна женщина. Старый продавец, который часто отвлекался. Он впервые в жизни подумал не о том, можно ли украсть. Он подумал о том, сколько времени ему осталось без еды. Рука дрогнула. Он уже почти протянул её вперёд. И в этот момент услышал кашель. Сухой. Тяжёлый. Слишком знакомый. Он обернулся. У стены сидел мужчина лет тридцати, худой до болезненности, с перевязанной ногой и пустым взглядом, в котором не было ни злости, ни надежды, только усталость человека, который слишком долго проигрывал. Тот смотрел не на хлеб. Он смотрел на его руку. Не стоит, - тихо сказал он. - Первый раз всегда самый дорогой. Он замер. После первого ты уже не спрашиваешь, стоит ли. Ты спрашиваешь, сколько ещё сможешь украсть, прежде чем тебя поймают. Он медленно убрал руку. Они сидели рядом на камнях. Молчали. Потом мужчина сказал: Меня звали когда-то авантюристом. Потом калекой. Теперь - просто нищим. Он усмехнулся. Город не любит тех, кто приходит в него без ничего. Он рассказал, что его выгнали из отряда после ранения, что заживление пошло плохо, что маги отказались лечить, потому что он стал «невыгодным вложением», и что теперь он просто ждёт, когда силы закончатся. Ты куда идёшь? - спросил он. Не знаю. Это плохое направление, - ответил тот. - Но других обычно нет. К вечеру тот дал ему половину своей похлёбки. Старой. Водянистой. Но тёплой. Он ел медленно, чувствуя, как возвращается способность думать. И в ту ночь он впервые за долгое время спал не под корнями деревьев, а под навесом старого склада, рядом с человеком, который был живым доказательством того, что в этом мире можно выжить… и всё равно проиграть. Перед сном он подумал: Этот город не стал для меня спасением. Но и не стал моей могилой. А значит, дорога ещё не закончилась. И где-то глубоко в теле, там, где боль уже сменилась плотной, тёплой кожей, его организм продолжал свою тихую, упрямую работу, словно единственное, что в этом мире действительно верило в него, - это собственное тело.