Глава 8: Ржавчина и Ил

Второй город, который авантюрист назвал Эйденхольдом, стоял на костях тех, кто его чистил. Здесь не было места гордости. Здесь было место только для тех, кто готов засунуть руки в то, от чего магов выворачивало наизнанку. Работа нашлась в «Зеленом Секторе» - названном так не из-за садов, а из-за цвета плесени и магических осадков, которые стекали из Верхнего города. Надзиратель, грузный мужчина с лицом, похожим на переспелую сливу, окинул его взглядом. - Рука? - хрипло спросил он, указывая на грязную повязку. - Заживает, - коротко ответил парень. - Мне плевать, гниет она или нет. Если сможешь держать скребок - работай. Смена - двенадцать часов. Плата - одна медная монета «грош» и талон на социальный суп. Умрешь в канале - тело вынесут крысы. Согласен? Он просто кивнул. Его загнали в тоннели. Здесь воздух был плотным, как кисель, и пах озоном, гнилой рыбой и чем-то металлическим. Это были стоки магических лабораторий. Концентрация магии здесь была ничтожной - лишь слабые остатки, перемешанные с тоннами нечистот и дождевой воды. Но для обычного человека эта смесь была ядом: кожа рабочих покрывалась струпьями, а зубы выпадали уже через год. Его задачей было вычищать «ил» - густую черную субстанцию, которая забивала решетки магических фильтров. Ил был тяжелым, как свинец. Каждый шаг в ледяной воде отдавался болью в культе. Тряпка на руке быстро намокла, пропитавшись этой едкой жижей. Через шесть часов работы мышцы спины начало сводить судорогой. Пальцы правой руки онемели от холода, а левая рука… левая рука начала гореть. «Просто зараза попала», - подумал он, стискивая зубы и выгребая очередную порцию грязи. - «Главное - доработать. Главное - дойти до конца». Он видел других. Рядом с ним работал старик, который постоянно кашлял чем-то серым. Старик не протянул и до середины смены - он просто сполз по склизкой стене в воду. Надзиратель даже не спустился. Он просто крикнул сверху: «Минус один талон!» - и велел остальным работать быстрее. К концу смены парень почти не чувствовал ног. Он вышел на поверхность, дрожа от холода, его кожа была серой, а губы - синими. Надзиратель брезгливо бросил ему маленькую, потемневшую от грязи медную монетку и клочок бумаги - талон. Он побрел к рыночной площади, где в самом углу стоял чан с «социальным супом» - серой жижей из пустых овощей и мучной пыли. Когда он получил свою порцию в щербатую миску и откусил кусок черствого, как камень, хлеба, который купил на заработанный грош, он почувствовал странный прилив сил. Суп был безвкусным, хлеб отдавал плесенью, но для него это был пир. «Вот оно что», - подумал он, прислонившись к холодной стене склада. - «Просто еда. Телу нужна была еда. Лирна была права - голод убивает быстрее, чем нож». Он не знал, что его тело в этот момент жадно поглощало те крохи маны, которые он впитал кожей в каналах. Для мага это была бы смертельная доза токсинов, но его организм, словно обезумевший кузнец, переплавлял этот яд в строительный материал. Он размотал повязку. Под слоем грязи и сточных вод кожа на культе была… розовой. Не воспаленной, а здоровой. А там, где вчера были только хрящи, теперь отчетливо виднелись зачатки новых костей. Он не обрадовался. Он просто испугался. «Если они увидят, что я не гнию, как остальные… они решат, что я краду магию из фильтров». Он быстро замотал руку обратно, еще туже, чем прежде. Он забился в самый темный угол под навесом, прижимая к себе пустую миску. Его первый настоящий рабочий день закончился. Он выжил. Он заработал на еду. И он впервые за долгое время заснул не от истощения, а с чувством странного, пугающего удовлетворения. Он был на самом дне. Но это дно кормило его тело так, как не кормил ни один приют в Таррене. Прошел месяц. Для любого другого в Эйденхольде месяц - это срок. Для тех, кто работал в «Зеленом Секторе», это была целая жизнь. Обычно новички ломались через две недели: либо легкие начинали выплевывать серую слизь, либо кожа на ногах слезала лоскутами от едкой воды. Но парень всё еще приходил каждое утро. Он стал похож на обтянутый кожей скелет. Регенерация, о которой он не просил, работала как паразит: она забирала каждый грамм белков из той жалкой похлёбки, что он съедал. Его щеки впали так глубоко, что глаза казались огромными, лихорадочно блестящими плошками на бледном лице. Он не становился сильнее - он высыхал изнутри. Борг, надзиратель каналов, ненавидел его. Борг привык к порядку. А порядок в каналах был простым: ты приходишь, ты работаешь, ты слабеешь, ты сдыхаешь. Этот «задохлик» нарушал систему. Он был самым мелким, самым хрупким на вид, но он не кашлял кровью и не падал в обморок, когда смена переваливала за двенадцатый час. Эй, мусор! - Борг ударил концом тяжелой палки по решетке, рядом с которой парень выгребал ил. - Ты чего такой бодрый? А ну, покажи руки. Парень медленно поднялся из жижи. Его трясло от холода, пальцы правой руки были синими, почти черными. Левая рука была плотно замотана слоями рваной ткани, поверх которых коркой запеклась грязь и сточный жир. Покажи рану, я сказал! - Борг спрыгнул на каменный уступ, обдав парня брызгами вони. - Люди говорят, ты воруешь магические припарки у лекарей в верхнем городе. Или, может, ты жрешь чего не положено? Борг рывком схватил его за левое предплечье. Парень едва не закричал. Боль была не от удара - внутри культи, глубоко под кожей, кости срастались так медленно и мучительно, что любое касание ощущалось как раскаленная игла. Надзиратель грубо рванул повязку. Грязная ткань поддалась, обнажив то, что парень так тщательно скрывал. Там не было чуда. Там была мешанина из розовых рубцов, какой-то липкой сукровицы и едва заметных, уродливых бугров. За месяц у него не выросли пальцы. У него едва-едва сформировались зачатки костяных оснований, покрытые тонкой, болезненно-чувствительной кожей. Борг брезгливо сплюнул. - Урод. Ты просто уродливый недомерок. Я думал, ты что-то прячешь, а ты просто гниешь медленнее остальных. Он с силой толкнул парня обратно в ледяную воду. - С этого дня будешь работать в двойную смену. Раз ты такой «живучий», значит, за двоих отработаешь. И плата останется той же. Будешь вякать - сдам храмовникам как одержимого. У них для таких, как ты, всегда костер наготове. Парень упал на колени в ил, захлебываясь кашлем. Он молчал. В этом мире слова стоили дешево, а молчание позволяло сохранить остатки воздуха в легких. Вечером, когда он получил свой «грош», Борг специально наступил ему на босую ногу своим тяжелым сапогом, проворачивая каблук. - Завтра в пять утра. Опоздаешь - вычту за три дня. Он доковылял до своего угла под складом. Еды не было - на один грош теперь можно было купить только хлеб, а талон на суп Борг «аннулировал за плохую работу». Он сидел в темноте, прижимая изувеченную руку к груди. Зуд внутри культи стал невыносимым. Казалось, тысячи мелких насекомых грызут его кости изнутри. «Если я не умираю… почему мне так больно?» - думал он, кусая губы до крови, чтобы не завыть. Его тело не благодарило его. Оно требовало. Оно требовало кальция, которого не было в хлебе. Оно требовало тепла, которого не было в подвале. Оно забирало ресурсы у его мышц, у его сердца, у его мозга, чтобы построить эти жалкие несколько миллиметров кости. Он посмотрел на свою правую руку - здоровую, но истощенную до предела. Кожа на ней стала прозрачной, как пергамент. Он понял: его тело - это кузница, но у кузнеца нет угля. И кузнец начал жечь саму мастерскую, чтобы не гасло пламя. Он закрыл глаза, проваливаясь в тяжелый, лихорадочный сон. Ему снилась Лирна и Таррен. Ему снилось, как он снова падает с той высоты двух этажей. Но в этот раз он не просто сломал ногу. В этот раз он падал вечно. А под грязной, снова намотанной повязкой, внутри розовой плоти, одна крохотная косточка наконец встала на свое место. Цена этой косточки - месяц голода, обмороженные ноги и ненависть Борга.