Часть 3

Чонгук пришёл снова через три дня. Лиса не ждала его — и именно поэтому сердце ухнуло куда-то вниз, когда в лесу мелькнула тень. Она сидела у окна своей комнаты, рисовала углём на бумаге — бессмысленные линии, похожие на дороги, которые никуда не ведут. Когда он поднял голову и увидел её, то не улыбнулся. Он выглядел хуже. Под глазами — тени. Губа разбита. Куртка пропахла потом, дымом и чем-то металлическим, похожим на кровь. — Ты жив, — выдохнула она, сама не понимая, почему это вообще стало вопросом. — Пока да, — ответил он. — Можно? Она не спросила «зачем». Просто открыла окно. Он влез внутрь быстро, ловко, будто делал это всю жизнь. Комната пахла краской, мылом и чем-то тёплым. Домашним. Это резануло сильнее, чем любая пощёчина. — Ты выглядишь хуёво, — сказала Лиса, разглядывая его без жалости, но и без осуждения. — Спасибо, — усмехнулся он. — Стараюсь соответствовать. Он сел прямо на пол, спиной к стене, и закрыл глаза. — Не смотри так, — пробормотал он. — Я не умираю. Просто… перебрал. — С чем? Он открыл глаза и посмотрел на неё. — Со всем. Он начал приходить часто. Иногда ночью. Иногда под утро. Иногда злой, иногда молчаливый, иногда слишком живой — с дергаными движениями и расширенными зрачками. Лиса быстро поняла: есть Чонгук трезвый, и есть Чонгук сломанный. Трезвый — молчаливый, внимательный, опасно спокойный. Он сидел на подоконнике, слушал, как она говорит о танцах, о музыке, о том, что никогда не видела море. Иногда улыбался — редко, но честно. Сломанный — курил без остановки, матерился, смеялся не к месту и смотрел в одну точку так, будто там был кто-то, кого он не смог спасти. — Ты не обязан приходить, — сказала она однажды. — Знаю. — Тогда зачем? Он пожал плечами. — Здесь тише. Она не стала спрашивать: от чего. В ту ночь он остался. Не планировал. Просто сказал: — Я не в состоянии куда-то идти. Лиса колебалась ровно секунду. — Ладно. Но тихо. — Как мышь, — хмыкнул он. Она спрятала его в комнате для гостей — пустой, холодной, почти никогда не используемой. Камеры туда не смотрели. «Мать» туда не заходила. Первые часы он просто спал. Без снов. Без движений. Как выключенный. Лиса сидела на полу у двери и слушала его дыхание. Ровное. Живое. На второй день он проснулся злой. — Есть что-нибудь пожрать? — грубо спросил он, потирая лицо. — Ты можешь сказать «пожалуйста». — Я могу много чего, — огрызнулся он. Потом выдохнул. — Прости. Не привык. Она принесла ему еду. Он ел жадно, быстро, будто боялся, что отберут. — Ты всегда так? — спросила она. — Как? — Как будто завтра не будет. Он замер. — Потому что иногда его и правда нет. На третий день он сорвался. Лиса вернулась в комнату и увидела его сидящим на полу с маленьким пакетиком в руках. — Что это? — тихо спросила она, хотя знала ответ. — Не твоё дело. — Чонгук. — Лиса, — резко перебил он. — Не начинай, ладно? Я не твой проект по спасению. — Я просто… — Просто смотришь на меня так, будто я уже мёртв, — зло бросил он. — Меня это бесит. Он поднялся, пошатываясь. — Мне нужно выйти. — Тебя увидят! — Похуй. Она встала перед ним. — Не здесь. — Ты мне приказываешь? — Я прошу. Он посмотрел на неё. Долго. Тяжело. Руки дрожали. — Ты не понимаешь, — прошептал он. — Когда тишина становится громче мыслей… Это единственный способ их заткнуть. — А потом? — А потом — пусто. Но хотя бы не больно. Он ушёл той ночью. Лиса не спала до утра. Он вернулся избитый. Разбитые костяшки. Синяк под глазом. Запах алкоголя и крови. — С кем ты дрался? — голос у неё сорвался. — С долбоёбами, — усмехнулся он и сел на пол. — И с собой. Она молча принесла аптечку. Обрабатывала раны осторожно, почти нежно. Он дёрнулся. — Не надо так, — буркнул он. — Как? — Как будто тебе не всё равно. Она посмотрела на него. — А если всё равно? Он отвернулся. — Тогда я пропал. В те дни, когда он жил у неё, дом стал другим. Он смеялся громко — и Лиса училась бояться этого смеха. Он матерился — и она впервые чувствовала, что слова могут быть честными. Он курил на крыше — и она стояла рядом, кашляя и улыбаясь. Иногда они просто лежали на полу, не касаясь друг друга. — Ты боишься выйти, — сказал он однажды. — Да. — А я боюсь остаться. Она повернулась к нему. — Тогда мы одинаковые. Он фыркнул. — Нет, Лиса. Ты — свет. А я… — он замолчал. — Я то, что приходит, когда свет гаснет. Она протянула руку и коснулась его пальцев. — Тогда оставайся, — тихо сказала она. — Пока не погасло. Он закрыл глаза. И впервые за долгое время не оттолкнул.