Часть 3

Пальцы нервно скакали по клавишам, выстукивая монотонный ритм очередного отчета. Текст на экране расплывался перед уставшими глазами, превращаясь в бессмысленный узор. Снова ошибка в формулировке, снова грамматическая нестыковка, которую заметит любой проверяющий. Со сдавленным стоном Бенджамин Вунд удалил абзац, наблюдая, как исчезает час кропотливой работы, и опустил голову на холодную поверхность стола. Тишина кабинета давила на виски, нарушаемая лишь гулом системного блока и далекими шагами по коридору. Стены его рабочей кельи напоминали лоскутное одеяло из информации. Их покрывали десятки маленьких, пожелтевших бумажек, фотографий, вырезок из газет и распечаток с данными, соединенных между собой красной ниткой и канцелярскими кнопками. Это была карта его одержимости — визуальная паутина загадок, центром которой были Реверты. Агент Вунд не просто работал; он жил расследованием, пытаясь докопаться до первопричины аномалий, до той червоточины в самой реальности, из которой они выползали. За это начальство его ценило и хвалило: ответственный, инициативный, с феноменальной интуицией на «неладное». Он выявлял скрытых ревертов на самых ранних стадиях, находил логова аномальных существ, раскрывая одну карту за другой. Но каждая такая карта была оплачена кусочком его собственной жизни. Эта всепоглощающая работа стала стеной между ним и его дочерью. Он нанял няню, исчезал из дома на сутки, а когда возвращался, то был лишь тенью — спал, не раздеваясь, или молча сидел за своим домашним компьютером, продолжая рыться в данных. Работа перемолола его нервы, оставив взамен лишь хроническую тревогу, разъедающее чувство вины и гнетущее ощущение, что он вечно делает недостаточно. «Нужно стараться лучше. Никаких ошибок и промахов, каждый стоит жизни», — этот внутренний приговор, холодный и неумолимый, стучал в его сознании метрономом. Он был так сосредоточен на том, чтобы не оступиться в профессиональной тьме, что совсем перестал видеть свет в собственной квартире — свою маленькую дочь Салли, которая только-только закончила первый класс. Она жаждала простых вещей: его улыбки, чтения сказки на ночь, совместного завтрака. Но слышала лишь скомканное «папа очень занят», видела лишь его спину, исчезающую в дверном проеме. Она не плакала и не капризничала. В ее детской мудрости было понимание: отцу тяжело. Она видела, как он, придя, валится без сил, как спит до самого вечера в свои выходные. Однажды, расчесывая его темные волосы перед сном, она нашла первый седой волосок, потом второй. «От трудностей жизни, внучка», — говорила бабушка. Салли сжимала в ладошке серебристый волос и тихо волновалась. Она научилась быть невидимой: приносила ему на кухню стакан воды, когда он работал допоздна, накрывала пледом, если он засыпал за столом, и кралась прочь на цыпочках. Матери у Салли не было. Весь ее мир с самого рождения состоял из отца. Того прежнего, солнечного Бенджамина — доброго, с заразительным смехом, умевшего превратить любую скуку в приключение. Он пил с ней чай из крошечных чашек, терпеливо позволял заплетать в свои непокорные волосы смешные, корявые косички. Он и сам не умел, но когда ее волосы отросли, упрямая мечта стать Рапунцель победила все его аргументы. Он купил куклу с длинными волосами и ночами, ругаясь на шепот, смотрел видеоуроки на YouTube, чтобы наутро сделать ей красивую французскую косу. Они ходили в зоопарки, театры и на каток, и его карманы всегда были полны маленьких сюрпризов — то конфеты, то заколка в виде бабочки. Теперь же он не мог выкроить и часа. Она не видела его таким — изможденным, с трясущимися от переутомления руками и пустым, устремленным в никуда взглядом. «Пап, — осторожно прозвучал ее голосок, нарушая тишину кабинета. — А ты придешь на мое новогоднее выступление в школу? Мы всем классом выступаем. Я буду читать стихотворение. Обещаешь, что придешь?» Она взяла его большую, шершавую ладонь в обе свои маленькие ручки, ловя его взгляд. Бенджамин даже не повернул головы. Его взгляд был прикован к монитору, где мелькали кадры допроса. «Выступление? Да, да, конечно, солнышко. Я приду», — пробормотал он автоматически, пальцы продолжая стучать по клавиатуре, заполняя графу «потенциальная угроза». «Спасибо, пап!» — она засияла, и это сияние было таким ярким, что на мгновение осветило даже его сумрачный кабинет. Она выпорхнула, уже строя планы, как они вместе пойдут домой после концерта, может быть, даже зайдут в кафе. У нее снова появилась надежда. --- «ВНИМАНИЕ, ПЕРСОНАЛ. ВНИМАНИЕ.» Резкий, режущий уши звук сирены разрезал рутину. Потолочные люминесцентные лампы мигнули и погасли, сменившись тревожным, призрачным синим аварийным освещением. Из динамиков, искажаясь от помех, полился бездушный, механический голос с легкой женской модуляцией. «АКТИВИРОВАН ПРОТОКОЛ «СЕТЬ». ПОВТОРЯЮ: ПРОТОКОЛ «СЕТЬ». ОБЪЕКТ K-34, НАРУШИЛ КОНТУР СОДЕРЖАНИЯ В СЕКТОРЕ В2. ВСЕМУ ПЕРСОНАЛУ — НЕМЕДЛЕННАЯ ЭВАКУАЦИЯ К ВЫХОДАМ СЕКТОРОВ A1, C1, D1. СЕКТОР В1, ЖИЛАЯ ЗОНА РЕВЕРТОВ, ПО ПРОТОКОЛУ ЗАБЛОКИРОВАН. ОТРЯДУ ПРИНУДИТЕЛЬНОГО ВОЗВРАТА «БРЕЙС» — ПРИСТУПИТЬ К ЗАХВАТУ И ВОЗВРАЩЕНИЮ ОБЪЕКТА В РЕЗЕРВНУЮ КАМЕРУ СОДЕРЖАНИЯ. ПРИОРИТЕТ: ЖИВОЙ КОНТРОЛЬ.» Сирена выла, сливаясь с монотонными повторами автоинформатора в леденящий кровь симфоний хаоса. «Твою мать…» — хрипло выругался Вунд, уже не глядя на отчеты. Его пальцы летали по клавишам, вызывая на экран камеры наблюдения сектора В2. На одном из мониторов, в искаженной синевой подсветке, плавно, почти гипнотически двигалась фигура. За ней, словно страшные памятники, оставались застывшие в неестественных позах люди — сотрудники службы содержания, их тела и одежда покрывались слоем полупрозрачного, стекловидного материала. «Вунд! Контакт потерян с тремя группами санобработки. Объект K-34 движется к перешейку между B и C. Нам нужно в нижний командный пункт, сейчас! Чтобы координировать «Брейс», — раздался рядом четкий, собранный голос. Агент Виктория Фуллер стояла в дверях, ее рыжие волосы, собранные в тугой пучок, казались пятном пламени в синем мраке. В ее стальных глазах не было паники, лишь холодная, отточенная решимость. Бенджамин кивнул, на последний взгляд бросив на экран с движущимся кошмаром, и рванулся за ней в коридор, навстречу гулу сирены и бегущему в панике персоналу. --- В школьном актовом зале давно стихли аплодисменты. Воздух, еще недавно наполненный детским смехом и музыкой, теперь был тяжелым от запаха уходящих родителей и увядающих цветов. Сцена опустела. В проходе между рядами стульев, прижимая к груди бумажную звездочку из своего костюма, стояла Салли. Один за другим к детям подходили мамы и папы, обнимали, фотографировали, дарили букеты. Ее одноклассница Лизка, сверкая в новом платье, с важным видом показывала всем огромного плюшевого медведя. Салли незаметно отступила в тень кулис. Она все еще надеялась, что вот сейчас распахнется дверь в конце зала, и он появится — запыхавшийся, с помятым костюмом, но с тем самым, прежним, виноватым и любящим взглядом. Но дверь не открывалась. Сперва в глазах просто защекотало, потом мир поплыл, размытый внезапной влагой. Она быстро вытерла лицо рукавом блузки и, опустив голову, пробираясь между стульями, побежала в гардеробную. Ей было не злобно, а бесконечно горько и одиноко. Она понимала «папа на работе, папа спасает людей», но от этого понимания на душе не становилось светлее. Ей было обидно. Глупо, по-детски обидно, что для него эта «работа» всегда оказывалась важнее. Прошел час. Уборщица уже начала шуршать тряпкой. Учительница, мисс Эллиот, несколько раз беспокойно звонила по номеру из карточки ученицы, но трубку никто не брал. «Салли, милая, может, тебя отвезти домой? Или в учебную часть? Папа, наверное, задержался в пробке», — голос учительницы звучал фальшиво-бодро. «Нет, спасибо, — тихо ответила девочка. — Он сказал, что придет. Я… я выйду, посмотрю у входа. Может, он уже близко». «Только, чур, не дальше крыльца! Я через пять минут проверю». Салли вышла на холодное крыльцо. Сумерки сгущались, окрашивая небо в грязно-лиловый цвет. Во дворе школы было пусто и тихо. Она села на холодную скамейку, поджав ноги, и уставилась на ворота, за которыми мелькали огни машин. Каждая могла быть той самой. Ни одна не сворачивала. «Салли! Боже мой, ты вся замерзла!» Не папин голос. Голос няни, Ани. Молодая девушка, запыхавшаяся, с лицом, полным беспокойства, уже поправляла на ней шапку, застегивала куртку. «Где твой папа? Почему ты одна?» Салли лишь пожала плечами, позволив себя увести. В машине она молча смотрела в окно на убегающие фонари. Дома Аня пыталась ее расшевелить: включала мультики, предлагала настольную игру. Но девочка молча прошла в свою комнату, закрыла дверь и уткнулась лицом в грудь плюшевого мистера Морковки. Единственного, кто был рядом. Отчаянье няни достигло предела, когда она услышала из-за двери тихие, сдавленные всхлипы. «Ладно, — решительно прошептала она, направляясь на кухню. — Сделаю яблочный пирог. Ее любимый. Должно же что-то помочь». --- Картина, открывшаяся им на заброшенной промзоне, была вырвана из самых темных кошмаров. Место предполагаемого контакта с K-34 оказалось ловушкой другого рода. Не для них. Для чего-то более ценного. Бенджамин бежал, не чувствуя под собой ног, обгоняя даже бойцов «Брейса». Его сердце колотилось не от адреналина, а от леденящего, животного ужаса, который уже знал правду, еще не увидев ее. Он ворвался за ограду из полицейской ленты и замер. Посреди пустыря, у сложенных ржавых труб, лежало маленькое, бездыханное тело в светлом зимнем комбинезоне. Рядом валялась помятая коробка из-под пиццы и пустая пластиковая бутылка. Салли. «Нет… Нет-нет-нет-нет…» — это даже не было словом, это был стон, вырывающийся из самой глубины разорванной души. Он рухнул на колени рядом, его пальцы, только что сжимавшие оружие, дрожаще потянулись к ее бледной щеке. Холод. Нечеловеческий, пронзительный холод. «Салли… Девочка моя… Прости… Прости меня…» — он прижал ее к себе, качаясь из стороны в сторону, как раненый зверь. Его тело сотрясали беззвучные рыдания, слезы текли по грязи и щетине на его лице, падая на ее спутанные светлые волосы. «Агент Вунд…» — голос Фуллер прозвучал сзади, жестко, по-служебному. Но в следующее мгновение в нем дрогнула сталь. «Бен… О Боже…» «Я все же допустил ошибку… — прошептал он в волосы дочери, его голос был хриплым и чужим. — Самую страшную…» «Агент Вунд, — Виктория снова взяла себя в руки, и в ее тоне зазвучал металл протокола. — Вам нужно отойти. Это… это уже не Салли. Это объект B-321-1. Воздействие объекта K-34… Мы не знаем, какие процессы идут в теле. Это угроза. Вы должны передать его нам». «НЕТ!» — его крик оглушил тишину пустыря. Он прижал тело еще сильнее, закрывая его собой. Его глаза, налитые кровью и безумием, метнулись на Викторию. «ОНА МОЯ ДОЧЬ! ВЫ НЕ ПОДОЙДЕТЕ!» Он одной рукой все еще обнимал Салли, а другой, дрожащей, но неумолимой, навел на Фуллер свой служебный пистолет. «Вунд, прошу тебя, образумись! Это не она больше! Посмотри на свою руку!» Он скользнул взглядом вниз. Темная, похожая на смолу, липкая субстанция сочилась из-под воротника комбинезона Салли и уже покрывала его рукав. Ткань шипела и медленно расползалась. На коже чувствовалось жгучее холодное покалывание. Ему было плевать. «Ни шага ближе!» — проскрежетал он. Бойцы отряда мгновенно взяли его на прицел. «Стоять!» — крикнула им Фуллер, но сделала еще один осторожный шаг. «Бен, отдай ее. Мы поможем. Мы все сделаем… по правилам». «Правила… — он истерически хрипло рассмеялся. — Из-за ваших правил она здесь одна умерла! Ждала меня!» В его взгляде не осталось ничего человеческого, лишь боль и ярость. Он начал отползать назад, прижимая к себе свой бесценный, страшный груз. Удар пришелся сбоку, по голове, оглушительный и тяжелый. Мир поплыл, затемнился. Последнее, что он почувствовал перед тем, как погрузиться в небытие, — это острый укол в шею и жгучую холодную влагу на своей груди, где лежала голова его дочери. --- Темнота. Абсолютная, густая, лишенная звука и времени. Потом — голос. «Пап…» Он вздрогнул всем телом, замер. «Салли? Где ты?» «Пап, почему ты не пришел?» — голосок звучал обиженно и очень близко, прямо у него за спиной. Он рванулся на звук, но вокруг была лишь пустота. «Я шел! Солнышко, я пытался! Прости меня!» — его собственный голос звучал дико, полным отчаяния. «Я так долго ждала. Мне было страшно и холодно. А ты не пришел». Из мрака перед ним медпенно проступила фигурка. Ее светлые волосы были слипшимися, лицо бледным и восковым. А глаза… ее прекрасные голубые глаза теперь были матовыми, как у потухшего стеклянного шара, и в них не было ничего, кроме немого, вселенского укора. «Почему ты не спас меня, папа?» Она протянула к нему ручку, и он увидел, как ее кожа начинает темнеть и кристаллизоваться, превращаясь в тот самый мерзкий стекловидный материал. Этот процесс пополз вверх по руке, к лицу, навстречу ему. «НЕТ! САЛЛИ!» — он закричал, пытаясь броситься к ней, но ноги стали ватными, а темнота обрушилась, втягивая ее образ в себя, оставляя лишь эхо последнего вопроса. --- Вунд вздрогнул и сел на кровати, как от удара током. Душная темнота спальни была разорвана лишь полоской света из-под шторы. Он тяжело дышал, сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Вся простыня под ним была мокрой от холодного пота, майка прилипла к спине. Во рту стоял горький привкус страха и горя. Он провел ладонью по лицу, смахивая несуществующую влагу, и медленно встал. Ноги дрожали. Подойдя к раковине, он плеснул в лицо ледяной воды, но она не смывала липкий ужас. Потом поднял голову и встретился взглядом с отражением в зеркале. Тот, кто смотрел на него, был незнакомцем. Изможденное, осунувшееся лицо. Глубокие, синюшные провалы под глазами, в которых застыло пустое истощение. Неопрятная щетина седела на висках. Темные когда-то волосы стали тусклыми, и седина в них уже не была редкими нитями — это были целые пряди, пепельный пепел, рассыпанный по черной земле. В свои тридцать три он нес на себе груз пятидесятилетнего старика. Груз вины, которую не смыть. На тумбочке, вибрируя, затанцевал телефон. Холодный синий свет экрана выхватил из темноты имя: ФУЛЛЕР. Он смотрел на эту вспышку, не двигаясь, будто не понимая, что это. Вибрация продолжалась, настойчивая, требовательная. Наконец, медленным, почти механическим движением он поднес аппарат к уху. Не сказал «алло». Просто молча ждал. «Вунд. — Голос Виктории в трубке был ровным, без эмоций, но в самой этой ровности слышалось напряжение. — Подъем. Объект 437. «Тихий». Обнаружен в городе. И не просто обнаружен… Активен. Жду на точке сбора. Кофейня «Циклон», через двадцать минут». Он держал трубку, глядя в свое отражение в черном окне. Внутри была лишь выжженная пустыня, ни страха, ни надежды, ни даже усталости в привычном смысле. Просто пустота. Тихая, всепоглощающая. «Хорошо, — его собственный голос прозвучал хрипло и отрешенно. — Буду». Соединение прервалось. Он опустил телефон, не глядя, положил его на стол. Энергия, когда-то кипевшая в нем, давно ушла. Страх — тот самый, животный, оберегающий жизнь, — сгорел в топке его кошмаров. Умирать он не боялся. В каком-то смысле, самая страшная часть его уже умерла там, на холодном пустыре. Теперь он был идеальным, пустым инструментом. И поэтому брался за самые безнадежные задания, шел на самый безумный риск. Ему больше нечего было терять.