Девять

      Кабинет Слизнорта был украшен так, будто это роскошный турецкий шатёр. Стены и потолок были задрапированы зелёным, алым и золотым шёлком. Большая позолоченная мозаичная лампа отбрасывала рассеянный красный свет, окутывавший комнату коварным, декадентским сиянием, которое подчёркивалось клубами дыма, заунывными напевами под аккомпанемент различных струнных инструментов и непрекращающимся гулом разговоров, прерываемым внезапными громкими взрывами смеха.       Атмосфера была дурманящей — удушающе-самодовольной, нарочито изысканной.       — На нас смотрят, — пробурчала Гермиона.       — А чего ты ожидала? Хотя, думаю, можно смело сказать, что по крайней мере половина этих взглядов — из-за того, как ты выглядишь — с улыбкой заметил Тео.       Она неловко засмеялась.       — Спасибо.       — А почему этот до тошноты здоровенный детина смотрит на меня так, будто хочет вытащить мои кишки через горло?       — А? Ах, это Кормак Маклагген. Он… э-э… приглашал меня пойти с ним.       — И ты не сочла нужным предупредить о потенциально смертоносных отвергнутых поклонниках, жаждущих моей крови? Я же говорил, я слишком красив, чтобы…       — …чтобы умереть молодым. Да, да.       Тео рассмеялся. Он поднял бокал, но внезапно замер, будто окаменел.       Гермиона, насторожившись, проследила за направлением его взгляда — и увидела весьма необычную компанию: Гарри с несколько ошарашенным видом, сияющий и пунцовый Слизнорт, джентльмен, которого лучше всего можно было описать как «Барни Раббл в бифокальных очках», мертвецкого вида аристократ — несомненно, вампир, и, последняя по счёту, но определённо не последняя для Тео, — Луна.       Гермиона ухмыльнулась, глядя на ошеломлённого спутника.       — Она очень мило выглядит, не так ли?       Он только выдохнул утвердительно.       — Ну, пойдём, — сказала она и потащила его за собой.       Она схватила его за руку и потащила к объекту его фиксации. На лице Гарри, когда он заметил её приближение, расплылось нескрываемое облегчение, и он, взяв Луну, оторвался от группы.       Они встретились в центре комнаты, и та целеустремлённость, что вела Гарри и Гермиону до этого момента, внезапно покинула их. Наступила полоса неловкого молчания, пока она смотрела на него, он хмуро смотрел на Тео, Тео строил влюблённые глазки Луне, а Луна блаженно взирала на фей, запертых в лампе над головой.       — Привет, Гарри, Луна! — щебетнула Гермиона. Щебетнула. Господи. Этого было достаточно, чтобы все трое обратили на неё внимание.       — Привет, Гермиона… Нотт, — отозвался Гарри с нескрываемым отвращением.       Луна заговорила прежде, чем Тео успел выдать соразмерно едкое приветствие в ответ, жестикулируя в сторону мерцающих огней над головой.       — Феям совсем не нравится, когда их держат вот так, — сказала она, указывая на лампу.       — Конечно, не нравится! — с готовностью подхватила Гермиона, с удовольствием находя повод для праведного негодования. — Это же одно из проявлений жестокого обращения с волшебными существами! Я уж молчу о том, что домовых эльфов заставляют пробираться через эту толпу с теми громадными подносами…       — Нет, — перебила Луна спокойно. — Я имела в виду, что им не нравится красное стекло. Оно портит цвет их кожи.       Гермиона осушила свой бокал одним точным глотком.       — Расскажи-ка мне об этом поподробнее, Луна, — промурлыкал Тео. Он обвил рукой её талию и собрался увести её в толпу. Но Гермиона тут же оттащила его обратно.       — Нет. Твоя цель здесь — обозначить свою… э-э, политическую позицию, верно? Дать понять, на чьей ты стороне? Так что давай, — она с размахом взмахнула рукой, — Убеждай.       Снова повисла неловкая пауза. Она ждала от Тео ответа, Тео холодно смотрел на неё, Гарри хмурился, а Луна по-прежнему безмятежно разглядывала фей.       — Что ты хочешь, чтобы я сделал? Может, встать на стол и прочесть оду Дамблдору? Надеть гигантскую гриффиндорскую шляпу? Или, может, мантию с вышитой на спине надписью «Пожиратели Смерти — отъявленные мудаки»? Или вытащить Поттера в центр зала и поцеловать его на глазах у всех?       — Можешь для начала просто не вести себя как придурок, — отчеканила Гермиона под аккомпанемент возмущённого кашля Гарри.— Ты знаешь, что говорить. Ты всегда знаешь, что сказать.       — Переоцениваешь меня, дорогая.       — Я не…       — Нет, правда. Я — Нотт.       Гермиона сверкнула глазами, будучи вполне готовой вылить его напиток ему на голову — возможно, теперь она сможет сделать это и без палочки, — но её прервал Гарри.       — Вот тебе пример дружелюбного жеста, — сказал он Тео. — Никогда не спорь с Гермионой, когда она в режиме адвоката.       — Всё настолько плохо? — спросил Тео с серьёзным видом.       — Хуже, — ответил Гарри тем же тоном.       — У меня есть шляпа с головой льва, — вмешалась Луна. — Могу одолжить тебе, Тео, на следующую вечеринку.       Можно было сказать, что лёд после этого слегка тронулся. Разговор был скованным, и оба парня всё ещё сохраняли полную отстранённость, но с помощью прекрасных, свободно льющихся напитков и сладкой искренности Луны им удалось установить хрупкое равновесие.       — Гарри Поттер! — раздался где-то за спиной звонкий голос. Сивилла Трелони появилась с таким размахом, словно вынырнула из хрустального шара.       — О, здравствуйте, — сказал Гарри мрачно.       Она радостно поприветствовала Луну, кивнула Тео и полностью проигнорировала Гермиону — что было даже к лучшему. Гермиона отключилась, пока Трелони рассказывала Гарри о том, о сём, потягивая свой энный бокал медовухи и вяло пытаясь наложить заклятье невесомости на поднос домового эльфа, используя лишь силу мысли.       Она пошатнулась — от усталости или выпитого, — и почувствовала, как Тео поддержал её рукой за спину.       — Мы неплохо справляемся, а? — спросил он тихо.       Она улыбнулась ему и, оглядевшись, поняла, что их компания, кажется, расширилась. Тут был и Слизнорт, и… Снейп?       Северус Снейп изрыгал привычную едкость в адрес Гарри:       — Забавно, у меня никогда не было впечатления, что я сумел научить Поттера хоть чему-нибудь.       — Ну, стало быть, врождённый талант! — весело возразил Слизнорт. — Вам бы надо было видеть, что он мне выдал на первом же уроке, Напиток живой смерти — ни у одного студента не было лучшего результата с первой попытки, я думаю, даже у вас, Северус.       — Правда? — Снейп прищурился подозрительно.       И Гермионе на миг захотелось выдать Гарри с потрохами. Но она только вздохнула.       Нет, ей хотелось увести Тео, Гарри и Луну на противоположный конец комнаты. Или, может, спрятаться в одиночестве в каком-нибудь углу. Или, может, вовсе покинуть эту бестолковую вечеринку. Она снова отключилась. Розоватый свет в комнате был оттенком безумия. Безумие было туманом вокруг её головы, и мелодичный голос Луны пробивался сквозь безумный туман, но лишь после того, как её слова лишались всякого смысла. Затем раздался смех. Давление на её спину стало дрожащим, смех — безудержным, безумным и странно отдававшимся эхом, словно безумный туман сгустился и заставлял звуковые волны преломляться под самыми безумными углами.       Она никогда ещё не была настолько пьяна.       Тео резко схватил её за руку — в тот момент, когда веки начали опускаться.       Она снова всплыла к реальности, и вновь изменения в окружающей обстановке застали её врасплох. «Врасплох» — на деле было «что за хрень?!», что вылилось в очень тревожный феномен внезапной трезвости.       Веселье выглядело очень пугающе на Филче. Вот он, с маниакальной ухмылкой на лице, говорил:       — Я обнаружил этого мальчишку, крадущимся в коридоре наверху. Он утверждает, что получил приглашение на вашу вечеринку. Вы приглашали его?       — Ладно, меня не приглашали! Я пытался вломиться без приглашения, довольны? — взорвался Драко.       — Нет, не доволен! — хохотнул Филч. — У тебя проблемы, ясно? Разве директор не говорил, что ночное блуждание запрещено, если нет разрешения, разве не говорил, а?       Слизнорт, следуя духу великодушия, ассоциирующемуся с Рождеством, отправил Филча прочь и экспромтом, хоть и без особого интереса, предложил Малфою остаться.       Тот мигом сменил недовольство на безупречную улыбку.       — Это очень любезно, профессор.       Пока старик напыщенно отмахивался от его благодарностей, Гермиона взглянула на Тео. Тот пристально смотрел на Малфоя, а беспокойство опускало уголки его бровей и рта вниз, в гримасу хмурости.       — Всё в порядке? — прошептала она.       Он лишь покачал головой, не отрывая глаз от Малфоя.       — Мне нужно поговорить с тобой, Драко. — Это был Снейп, про чьё присутствие Гермиона почти забыла. Он тоже выглядел крайне недовольным.       — О, ну же, Северус, — заплетался языком Слизнорт, — сейчас Рождество, не будь слишком суров.       — Я его декан, и я буду решать, насколько сурово или нет следует поступить. За мной, Драко.       Когда Снейп увёл Малфоя, Гермиона потянула Тео в сторону. Он прислонился к стене и вздохнул.       — Он ведь не просто хотел пробраться на вечеринку, да? — спросила она.       Он лишь пожал плечами.       — Конечно, нет, — пробормотала она. — И ты не собираешься говорить мне, что он делал на самом деле. — Она неожиданно пошатнулась. Чёртовы каблуки.       Тео поддержал её, положив руку на плечо, и последние следы его хмурости растаяли.       — Ты пьяна.       — Нет, — слабо засмеялась она.       — Почти. — Он мягко взял её за плечо. — Пойдём, провожу до башни.       — Нет… Мне надо в библиотеку.       — С ума сошла, что ли? Учиться завтра будешь.       — Нужно встретиться с Падмой. Должно быть, ненадолго…       Вздохнув, Тео оттолкнулся от стены и повёл её к выходу.       — Ладно. Дойду с тобой до библиотеки.       Они шли в приятном молчании, каждый погружённый в свои мысли.       — Кто такой Кубла-хан? — вдруг спросил Тео.       — Монгольский император… почему?       — Ты что-то бормотала про него и про купол.       — Я? Нет… правда?       Тео покачал головой, глядя на неё с снисходительно глядя на нее.       — Ты такое странное маленькое создание. Ну, вот мы и у библиотеки, так что я прощаюсь.       Он рассмеялся, когда Гермиона сделала реверанс.       — У тебя отлично получается.       — Моя бабушка настаивала, чтобы я в детстве ходила на уроки балета.       Он нежно приобнял её одной рукой.       — Спокойной ночи.       Гермиона смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду.       Осторожными, но шаткими шагами она пробиралась через море высоких книжных стеллажей, пока не добралась до стола, который Падма предпочитала для их занятий. Вот только Падмы за столом не было… она сидела на полу, под большим арочным окном.       Обычно собранные длинные волосы девушки были распущены, переливаясь блестящими волнами по спине, будто нефть, растекшаяся извилистыми линиями. Осанка ее была расслабленной, даже слегка небрежной, придавая ей вид увядшей розы. На ней все еще была школьная форма, катастрофически мятая.       — Привет, Гермиона. Красивое платье.       — Спасибо… — неуверенно ответила та.       Падма говорила сипло, с трудом. В руке у неё поблёскивала фляжка.       — Это что?       — Огневиски, — беззаботно пожала плечами Падма и сделала большой глоток.       — Понятно…       — Итак, итоговые оценки за семестр объявили. Ты видела? Видела, на что способно мощное обезболивающее зелье? Оказывается, второе и третье места. И угадай, кто на первом? Верно. Твой суперзвездный мальчик-избранник Поттер, — сказала она с кривой усмешкой.       Они сидели бок о бок, быстро передавая фляжку друг другу. Огневиски обжигало сильнее всего, что Гермиона когда-либо знала. Оно было идеально названо. Ни малейшего намёка на гладкость папиного любимого Гленфиддика, от которого она украдкой отпивала пару раз на вечеринках родителей. Но странным образом именно этот ожог нравился ей — огонь заполнил её изнутри, одновременно освобождая пространство для нового огня.       Сумасшедший туман вернулся снова, теперь золотистый, как пылевые клещи, зажжённые свечой.       Голова Падмы упала ей на плечо.       Гермиона повторяла вслух «Кубла-хан», а Падма рассеянно перебирала подол её платья.       — Красивое платье, — раздался приглушённый голос.       Фляжка опустела.       — К чёрту зельеварение, — пробормотала Гермиона.       С того места, где они сидели, были видны два ряда книжных стеллажей. Чем дальше уходили полки назад, тем больше они изгибались, соединяясь там, где находилась точка чернее локона черных волос Падмы, лежащего на её запястье. Ряды книг постепенно растворялись в самом тёмном месте, поглощаемые глубокой тьмой — головокружение и дезориентация стали почти невыносимы… Как рисунок Эшера, искажённый разумом…       Падма подняла голову, глаза её сверкнули чёрным светом.       — Красивое платье — тихий пьяный шепот пощекотал ухо Гермионы.       Когда она повернулась взглянуть…       Теплые мягкие губы едва заметно коснулись её собственных губ лёгким, еле ощутимым давлением. Если поцелуй мог бы быть произнесён шепотом, именно таким он и оказался. Шепот перерос в уверенное утверждение, давление усилилось… Пока Падма нежно посасывала нижнюю губу Гермионы, последняя почувствовала ещё один огневископодобный жар, охвативший её. Отшатнувшись в замешательстве, она увидела Падму, смотрящую на неё широко раскрытыми, горящими, глубокими чёрными глазами.       — Пожалуйста.       И Гермиона уступила. Сумасшедший туман сомкнулся вокруг неё, устремившись в уши и затопляя клетки мозга.       Теперь они перестали церемониться. Это был поцелуй поражения и смирения. Признание отчаяния и разочарования. Гермиона потеряла себя в нём, и когда почувствовала, как язык Падмы касается её рта, ответила своим собственным языком.       Падма резко отшатнулась. Она ахнула, зажмурив глаза.       Гермиона, пошатываясь, поднялась на ноги, ухватившись за ближайший стул, чтобы не упасть. Она пошла, покачиваясь, между книжными стеллажами; одна рука хваталась за всё, что могла найти, чтобы удержать равновесие.       Она шла к краю вселенной, к дальней точке, к чернейшей из чёрных дыр.       Гермиона нахмурилась.       Она стояла перед портретом Толстой Дамы. Как, чёрт возьми, это произошло? Она сказала этой осуждающей розовой рыбе-фугу пароль и буквально поползла по лестнице в свою спальню. Все остальные уже спали. Она скользнула в свою кровать, не утруждаясь переодеванием.       Её голова кружилась; безумный туман был серым лондонским смогом раннего зимнего утра в мамином саду. И она не могла отделаться от воспоминания о губах и тёплом дыхании.       Без её ведома рука скользнула в трусики, дрожащими пальцами она прикоснулась к влажному месту, испытывая трепет. Вспоминались нежные прикосновения Пита. По телу волнами прокатывались дивные ощущения. Перед глазами всплыли образы его светлых волос, сильных рук, покрытых татуировками, грубый голос произносит ласково «детка», и пальцы её двигались всё глубже и быстрее… Но тут вдруг возникло смятение, ведь светлые пряди начали смешиваться с краснотой, и вновь слышалось «ох детка», пальцы бешено вращались круговыми движениями, и последним, что сохранилось в памяти, оказались глаза.       Голубые.       Такие голубые.       Боже.       Голубые.