Девятнадцать

      Сочетание разочарования, жалости к себе и гнева оказалось невыносимо тяжёлым грузом для юной волшебницы.       Всё началось с очередного провального урока аппарации. Гермиона совершенно не привыкла к неудачам; и тем не менее она раз за разом терпела поражение. Даже заклинание Патронуса уступило её упорству после шести попыток.       И вот, она вышла из Большого зала в самом скверном расположении духа, неся с собой четвёртое «Н» (о котором снисходительный старина Твайкросс ничего не говорил) — Негодование. Сокрушительное, сводящее с ума негодование.       Она сидела у озера, проживая свою злость, перебирая пальцами роскошную траву на берегу. Поскольку была суббота и погода стояла почти приятная, вокруг бродило изрядное количество студентов. В отдалении группа семикурсников — два парня, три девушки — храбро зашли в, без сомнения, холодную воду и плескались, словно неразумные дети. Гермиона была почти уверена, что главной целью этого занятия было намочить блузки девушек.       Спустя несколько минут она заметила Тео и Джинни, прогуливающихся вдоль кромки озера по направлению к ней. Вместе.       В горле у неё возник плотный, твёрдый, тыквенного размера ком. Джинни улыбалась своей дерзкой, насмешливой улыбкой, а Тео смотрел на неё сверху вниз — с весёлым прищуром.       — Чёрт возьми, Герми, — воскликнула Джинни, устраиваясь рядом с ней, — Мы тебя целую вечность ищем!       «Целую вечность» — с дискомфортом подумала Гермиона. Нечто, близкое к панике, закружилось внутри неё.       — Погоди. Герми?! — сказал Тео с видом порочной радости, — Герми? Ты позволяешь ей называть тебя Герми?       — Она делает что хочет, — пробормотала Гермиона.       Оба проигнорировали её.       — Отвали, — добродушно сказала Джинни, — Ты же зовёшь её «подружка»!       — Извини, я просто подшучивал. Это вообще Гермиона первой так сказала.       — Ну конечно, рассказывай!       И именно так в жгучую смесь добавилась жалость к себе.       Ночью после того, как они «учились» вместе в библиотеке, Гермиона не могла заснуть. Джинни пришла решительно настроенная быть дружелюбной — и, надо признать, ей это удалось. А Тео… у него было патологическое обаяние. Гермиона с ужасом наблюдала, как он выпускает ту же флиртующую, игривую сторону себя, что использовал, чтобы очаровать её много месяцев назад.       Теперь Тео и Джинни перекидывались остротами, и это было совершенно отвратительно. Она просто не могла заставить себя вмешаться и заявить о своём существовании. Зачем они вообще её искали? Ясно, что она здесь была совершенно не нужна.       А затем пришла ярость, принеся с собой импульсивный подводный поток «да пошло всё», который вынудил Гермиону совершить акт самосаботажа. Она встала и ушла.       — Что… эй, ты куда?       Она взглянула через плечо на Тео, который приподнялся из своей полулежачей позы.       — Я только что вспомнила, что у меня осталась работа по Нумерологии. Увидимся позже, — сказала она, её голос звучал высоко и лихорадочно.       Она сделала всего несколько шагов, прежде чем почувствовала его руку на своей руке, и он развернул её к себе лицом.       — Ты в порядке, Гермиона? — он всмотрелся в ее лицо с беспокойством.       — Да, — ответила она, и, видя, что он не особо убеждён, добавила: — Наверное, меня просто выводит из себя аппарация.       Он не убрал ни руку, ни нахмуренное выражение со своего лица.       Джинни, растянувшись на траве, рассмеялась.       — Ты не представляешь, как ободряет нас, простых смертных, когда ты в чём-то терпишь неудачу.       Гермиона напряжённо улыбнулась. В тот момент она в полной мере ощутила совокупный вес разочарования, жалости к себе и ярости. Прочь их, всех троих негодников.       Она плавно высвободилась из хватки Тео, наклонила голову в знак прощания и зашагала прочь так быстро, как только могла, не переходя на бег. Она ни разу не оглянулась, в ужасе от того, что вид их двоих может сделать с её самообладанием; эти двое весёлых, заурядных людей, бездельничающих у озера, наверняка смеющихся над тем, как невротична бедная всезнайка Гермиона со своей домашней работой.       Она резко остановилась, вспомнив, что думала точно так же, почти дословно, более пяти лет назад. Только тогда это касалось Гарри и Рона, после их первого урока по заклинанию Левитации…       Она откатилась так далеко назад, что снова ощутила себя той сломленной одиннадцатилетней девочкой.       Итак, у неё были проблемы с боязнью отвержения. Бедняжка. Когда ей было пять, её тётя и дядя забыли о ней на рыночной площади в Ортоне, и она бродила потерянная в слезах больше часа, пока они наконец не вспомнили о ней. Пухленькая и милая Руби Гроувз бросила её на детской площадке, когда им было восемь, после того как другие дети дразнили её «Зубрила Грейнджер». Гарри бросал её из-за метлы; Рон бросал её, словно это его любимое времяпрепровождение… Падма, её первая и единственная партнёрша в интеллектуальных поисках, бросила её… Пит упивался её обнажённым телом ночью и внезапно ушёл следующим утром…       Тео заставлял её чувствовать себя нужной, понятой и совершенно не одинокой долгое время… она полагала, что ему давно пора двигаться дальше, со своей жизнью.       Господи, какая же она жалкая. Хватит. Работа по Нумерологии и правда была не доделана. Она шмыгнула носом. Прекрати. Она забросила практику беспалочковой магии на целую неделю. У неё защипало в глазах. Прекрати. Конечно, ей нужно было прочесть как минимум ещё шесть книг по зельеварению — разрыв между оценками Гарри и её собственными становился катастрофическим. Ей нужно было поискать ещё защитных заклинаний. Её нижняя губа задрожала.       Прекрати-прекрати-прекрати.       

***

             Весь день она провела в запретной секции, после чего почувствовала, что может уверенно заявить о своей полной способности написать высококачественную диссертацию о заклинании Протего. День прошёл не зря — если не считать десяти минут, которые она провела, шмыгая носом.       Поднявшись, она обнаружила, что ноги одеревенели сверх всякой меры — она чуть не шлёпнулась обратно в кресло, в котором просидела… ну, чёрт… восемь часов. Было девять вечера. Она пропустила обед, полдник и ужин. Едва выйдя за двери библиотеки, она лихорадочно и отчаянно принялась рыться в сумке, пока не нашла слегка помятый батончик.       У неё не было сил навестить Гарри и Рона в больничном крыле… или сделать что-либо ещё, кроме как подняться в гриффиндорскую башню.              Чуть позже Гермиона стояла, склонившись над раковиной перед зеркалом в ванной, вяло выщипывая отдельные волоски вокруг бровей.       Она выглядела ужасно уставшей. Часы непрерывного чтения привели к тому, что глаза опухли и потускнели. Её кожа была тревожно бледной. Она несколько раз шлёпнула себя по щекам, и вскоре они окрасились в розовый самым неестественным образом. Волосы были собраны в высокий пучок, почти равный по размеру её голове, отчего шея казалась хрупкой, как тростинка. Она проследила взглядом от ключиц вверх — к родинке под левым ухом, которая теперь резко выделялась на мертвенной коже, словно зёрнышко кофе на слоновой кости.       Гермиона вздохнула и начала брызгать на лицо холодной водой, пока оно не онемело.       Когда она, наконец, улеглась в постель, то написала письмо своим родителям. Пришлось изрядно постараться, чтобы послание было проникнуто тоном лёгкой беззаботности и радости.       

***

             К тому времени, как она закончила всю висевшую над ней работу в воскресенье, часы пробили полдень, и Гермионе казалось, что она прожила этот день шесть раз подряд. Это были одни из самых длинных выходных в ее жизни.       Она слонялась по коридорам, размышляя о тёмных и зловещих предзнаменованиях, которые она извлекла из своих нумерологических расчётов. Большая часть шестого этажа была пустынна — пока она не наткнулась на Дина, стоящего перед портретом с нахмуренным лицом. Гермиона подошла и встала рядом с ним.       На картине был изображён некий Филипп Орлеанский, поздний потомок одной французской аристократической (и чистокровной, ага) ветви. Он крепко спал, совершенно не обращая внимания на зрителей.       — Ужасно, правда? — пренебрежительно прокомментировал Дин.       — Наглец! — взревел внезапно проснувшийся месье д’Орлеан, — Я бы засунул тебя в железную деву, полную гноя бубонтюберов, за это!       — Не вы, аристократишка, — рявкнул Дин, а затем повернулся к Гермионе, игнорируя последовавшее возмущённое бурчание, — Посмотри на мазки. Ужасно.       Так и было. Неаккуратно наложенная краска была слишком очевидна из-за плохого выбора цвета и неумелой композиции. Дин наклонил голову и вгляделся в подпись художника.       — Какой-то Коллинс. 1920-й. Расцвет модернистского движения, а магическое население творит вот это. Можешь представить, какие невероятные картины они могли бы делать? Их картины, блять, двигаются, и всё, для чего они это используют, — это увековечить таких надутых старикашек, как старина Филипп.       — Сволочь! Va te faire enculer!       — Ну, искусство в магическом мире в целом ниже среднего, — Гермиона сделала паузу, чтобы наложить эффективное заглушающее на неистовствующего маркиза, и продолжила: — Я имею в виду, взгляни на фотографии, романы, поэзию, музыку…       — О, музыка, — простонал Дин, — Ты права. Полная хрень.       Они оставили д’Орлеана яростно жестикулирующим и продолжили изучать картины, висевшие на стене.       — Ц-ц. Отвратительно. Я бы назвала это вторичным, но так называемый художник, вероятно, даже не знал, что неумышленно испоганил стиль Веласкеса.       Дин рассмеялся:       — Нам нужна революция, товарищ Грейнджер. Это наша задача.       — Это должно быть действительно чертовски легко в таком скучном и консервативном культурном климате.       В конце концов, стена закончилась, и, стоя в конце коридора, Дин спросил:       — Ты, кстати, Джинни не видела?       — Э-э, нет. Не видела с прошлого утра.       — Значит, у нас с тобой это общее, — горько сказал он, — Она отказывается со мной разговаривать, потому что я засмеялся, когда драгоценный Гарри упал с метлы.       — Это было не смешно, — отрезала Гермиона.       — Я знаю, что нет. В тот день всё пошло наперекосяк, чёрт возьми. Всё. Потом в Гарри попадает бладжер, а Луна ведёт себя по-своему… Я просто… Это был истерический смех, ясно? Мне не было весело. А Джинни просто набросилась на меня.       — Ладно, я понимаю. Но ты знаешь, она немного вспыльчива…       — «Немного»?!       — …и она чувствительна насчёт квидди…       — Насчёт Гарри.       Гермиона не знала, что ещё сказать; её собственное чувство обиды мешало ей сформулировать надлежащую защиту для доводов Джинни.       — Ей придётся это сделать, — продолжил он сердито, — То есть порвать со мной. Она не может просто игнорировать меня и ожидать, что я сделаю это за неё.       Гермиона уставилась на свои ноги, с силой прикусывая губу.       — Прости, — сказал он спустя несколько секунд.       — Я понимаю… Ты… расстроен…       Дин просто безрадостно рассмеялся.       Она взглянула на часы, и, боже правый, была всего половина первого.       

***

             В понедельник дела пошли лучше. Гермиона сидела рядом с Гарри, покусывая яичницу-болтунью с тостом, пока он рассеянно потягивал свой тыквенный сок, вероятно, поглощённый мыслями о ссоре Джинни и Дина и своём предстоящем уроке с Дамблдором.       Рон сидел с Лавандой — оба мрачные, молчаливые. Гермиона не чувствовала ни капли злорадства.       Едва она ступила за порог Большого зала, как оказалась лицом к лицу (ну, лицом к груди) с Тео.       Он приподнял бровь при виде её испуганного выражения и спросил:       — Значит, на урок?       В его вопросе, в позе, в самом воздухе вокруг витал тонкий, укоряющий оттенок.       — Да. Трансфигурация.       — Хорошо. Я провожу тебя.       — Нет! — выпалила она, — Не беспокойся. Я просто… — она посмотрела налево, направо, затем крикнула: «Гарри!» — и пустилась наутек без дальнейших объяснений.       Она чувствовала себя ужасно, ее подташнивало, и она пожалела, что всего несколько мгновений назад что-то ела. Тем не менее, пришло чувство спокойствия вместе с осознанием того, что она отдаляется до того, как он окончательно решит это сделать.       

***

             — …когда мы вышли из воспоминания, Дамблдор сказал мне, что Хепзиба Смит была найдена мёртвой двумя днями позже, и её домовой эльф признался, что случайно отравил её какао. Медальон Слизерина и чаша Пуффендуя пропали. А тот, кого все знали как Тома Реддла, словно сквозь землю провалился.       — Чёрт, — выдохнул Рон.       — Он подставил домового эльфа? — взвизгнула Гермиона.       Гарри многозначительно кивнул.       — По его мнению, оно того стоило. Единственное, что его заботило, — это завладеть этими сокровищами. Следующим воспоминанием было воспоминание Дамблдора, десять лет спустя. Реддл пришёл в его кабинет и попросил место в штате Хогвартса.       — Он что? — Рон выглядел ошеломлённым.       Чушь собачья. Гермиона всё ещё кипела от ярости из-за участи бедного домового эльфа Хепзибы.       — На место преподавателя Защиты от Тёмных искусств. Дамблдор, конечно, отказал ему, и тому это очень не понравилось. К тому времени он утвердился в качестве печально известного Лорда Воландеморта и начал называть своих последователей Пожирателями Смерти.       — Святые яйца Годрика! Почему он так стремился преподавать здесь? — спросил Рон.       — Не знаю. Дамблдор говорит, что всё обретёт смысл, как только я получу то воспоминание от Слизнорта. Блять. Как же я хочу знать, как это сделать.       — Тебе придётся действовать хитро и даже подло, Гарри. Ты же знаешь, как он расплывается при виде тебя, — сказала Гермиона, — Тебе нужно будет умаслить его как следует…       — Я пытался, Гермиона, — Гарри жалобно заныл, — Он вытолкал меня из кабинета.       

***

             Три пары глаз — голубые, зелёные и карие — задумчиво уставились на гриффиндорский камин. Отражённый свет огня приобрёл разный оттенок в каждой из их радужек.       Гермиона с удвоенной, даже удесятерённой страстью погрузилась в задания, работу и исследования, что было более чем экстремально даже по её меркам. Когда она не была на уроках, она жила в запретной секции.       Лаванда хмурилась каждый раз, когда видела её. Рон был вечно взвинчен; Гарри — погружён в свои мысли. Парвати постоянно пыталась поговорить с ней о Падме, Дин всё пытался поговорить с ней о Джинни. Единственным способом спастись от когтей угрожающего срыва было спрятаться под грудой фолиантов.       К середине недели она стала похожа на забытого члена семейки Аддамс. Она распустила волосы по плечам и спине, безмолвно желая, чтобы локоны были как можно более неистовыми. Можно было уже вовсю оторваться.       Она шла в оранжереи с Невиллом, будучи совершенно убеждённой, что он единственный здравомыслящий среди её группы сверстников. Он зачитывал отрывок о самых эффективных методах сбора гусиной травы из последнего номера «Нового журнала травологии», а Гермиона слушала. Она вспомнила, как его голос постоянно пищал и дрожал, когда он был одного с ней роста, когда он робко подошел к ней с вопросом, не видела ли она его жабу…       Почувствовав прилив нежности к нему, Гермиона улыбнулась и спросила:        — Ты не возражаешь, если я отныне буду читать твои эссе по травологии? Уверена, они будут невероятно содержательными.       Он смущенно покраснел и тут же согласился.       

***

             Тео сидел в пределах её периферийного зрения и потратил весь урок зельеварения, усердно сверля её взглядом. Гермиона распустила волосы, чтобы скрыть его из виду, но это не помогло вовсе.       Она чувствовала его ледяной взгляд.       Нарезать жующую капусту было достаточно сложно, так как она постоянно отвлекалась. Она осторожно, украдкой взглянула в его сторону… его губы сжались, но твёрдая непреклонность его взгляда осталась прежней.       — А-а-а-а!       Неожиданный крик Эрни привлёк всеобщее внимание. Он держал окровавленную руку и злился… на неё?       Озадаченной Гермионе потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, что её чрезмерно самостоятельный кочан воспользовался её невнимательностью, вцепился в её нож и швырнул его в ничего не подозревающего Пуффендуйца.       — Чёрт! Прости, Эрни! — она напряжённо заломила руки.       — О-хо! Что это за переполох? — Слизнорт подбежал и, казалось, нашёл всю ситуацию довольно забавной. Он отослал Эрни к мадам Помфри и ободряюще положил руку на плечо Гермионы:       — Невинная случайность, мисс Грейнджер. Бывает с лучшими из нас.       Она схватила демонический смертоносный овощ и разрубила его на мелкие кусочки.       Лишь после того, как она положила все необходимые ингредиенты в свой котёл и поставила его томиться, она рискнула ещё раз быстро взглянуть на Тео. Он враждебно покачал головой.       Стул рядом с ним, где обычно сидел Малфой, был пуст.       

***

             Пёстрая неясыть сбросила мятного цвета конверт на колени Гермионы, стащила булочку с её тарелки и улетела… и всё это за считанные секунды.       На её лице расплылась широкая улыбка, и она тоже вылетела из заполненного Большого зала, игнорируя «От кого это?» Гарри и «Куа ты тыаа бежишь?» Рона.       Она мчалась по замку, пока не нашла идеальный укромный уголок с прекрасным большим окном, где можно было устроиться. И там, со счастливым вздохом, она вскрыла длинное послание, которое написали ей родители.       Они всегда писали эти письма вместе — два голоса, одна записка — и, читая их, она чувствовала, будто перенеслась обратно в их гостиную, на диван, наблюдая за ними, пока они разговаривали с ней и друг с другом.       … твой отец решил пришить самые нелепо кричащие заплатки на свои джинсы, словно какой-то малолетний правонарушитель… …старушка миссис Хенли уверена, что мы в свободное время мучаем и убиваем кошек… …твоя мама снова печёт; ШЛИ ПОМОЩЬ… …Гермиона, моя блестящая девочка, твои мысли о Кафке были так проницательны… …Поверишь, Ричи, оказывается, видели в Гоа…       …Мы скучаем по тебе…       …Мы любим тебя…       …Надеемся, ты так же ждёшь этого лета и нашего отпуска в Австралии, как и мы.       Гермиона прижала письмо к сердцу, купаясь в его тепле. Она аккуратно положила его между страниц книги в своей сумке; вечером оно присоединится к толстой пачке, которую она хранила на дне своего сундука.       Она не думала, что скоро поедет в Австралию; не с учётом того, как всё, казалось, стремительно приближалось к развязке.       Она медленно поднялась и посмотрела в окно, ненавидя то, как её радость от прочтения слов родителей улетучивалась, оставляя после себя пепельный осадок отчаяния.       Недалеко от Гремучей Ивы по территории неспешно прогуливались две фигуры. Хотя они находились на значительном расстоянии, Гермиона могла разглядеть, что у одной были длинные рыжие волосы, а на другом был шарф сине-зелёного цвета на шее.       И волосы, и шарф развевались на ветру, словно знамёна.       

***

             Гарри, Рон и Симус разговаривали, и Гермиона не обращала на них внимания. Она была одержимой девушкой: непоколебимой и решительной. Она вошла в Большой зал лишь с одной мыслью в голове — она не позволит, не сможет позволить, чтобы дурацкий деревянный обруч и бездушный министерский прихвостень победили её.       Она закрыла глаза, когда Твайкросс начал отсчёт. Она представила обруч, весь обруч и ничего кроме обруча (клянусь всемогущим Мерлином)…       — …три!       Она крутанулась. Воздух вокруг внезапно затвердел, будто бетон, и с силой молота обрушился на неё, сжимая, сдавливая все её кости и органы. Она открыла глаза с вздохом и обнаружила, что стоит точно внутри обруча.       — Отлично, мисс…       — Грейнджер, — подсказала профессор Макгонагалл с проблеском гордости в глазах.       — Да, — прогнусавил Твайкросс, — Мисс Грейнджер. Почему бы нам не посмотреть, сможете ли вы повторить это еще раз…?       Она совершенно точно могла.