Шестьдесят восемь

      Тео стоял у лифтов Министерства, прямо возле золотых ворот.       — С возвращением! — сказал он с широкой улыбкой.       — Что ты здесь делаешь? — спросила она, удивлённая, но искренне обрадованная.       — Встречаю тебя, разумеется, — отозвался он, подхватив её под руку и уводя через атриум.       Тёмно-синий, усыпанный искрами потолок был поразительно похож на ночное небо Мельбурна всего несколько минут назад.       — Полагаю, Роберт накормил тебя великолепным ужином перед отъездом?       — Разумеется.       Тео кивнул.       — Ну, мне нужно забрать обед для Драко и себя — выпей со мной чашечку, пока всё готовят. Я хочу услышать абсолютно всё о твоей поездке.       Они переместились по камину в Косой переулок, и реальность другого полушария ударила по ней мгновенно. Полуденная яркость и тёплый конец июля заставили её щуриться и стаскивать с себя тёплую куртку.       Тео привёл их в маленькую угловую лавку на пересечении Косого переулка и Горизонтальной аллеи. Бело-голубой фасад, а над входом — «Закусочная Нила», выведено стилизованными буквами. Кроме крепкого бородатого мужчины за прилавком и пожилой пары за столиком в углу, заведение было блаженно пустым.       — Смотрите-ка, кто вернулся! — гаркнул бородач. — И что вы, ребята, ели до того, как нашли меня?       — Голодали, — сообщил Тео, потом повернулся к Гермионе. — Это, кстати, тот самый Нил. Творец лучших сэндвичей в Косом переулке. Нил, это моя подруга…       — Гермиона Грейнджер! Вот это честь — видеть вас в моей скромной лавке. Что вам подать?       Гермиона попросила крепкий кофе; Тео тут же поддержал ее, добавив:       — И как обычно, с собой, пожалуйста.       Они устроились за столиком в углу, напротив пожилой пары. Кофе оказался убийственно крепким — как раз то, что нужно, чтобы продержаться весь день. Гермиона сделала несколько маленьких глотков, пока Тео щедро сыпал сахар в свою чашку.       — Уф, — скривился он. — Сэндвичи божественные, кофе — конская моча. Впрочем, Гермиона, слово за тобой. Рассказывай всё.       И она рассказала. По её опыту, слушать чужой отпуск в мельчайших подробностях — удовольствие сомнительное, но Тео был так искренне увлечён, что ей ни разу не стало неловко. Возможно, постоянное общение с Луной приучило его терпеливо выносить изрядное количество болтовни.       Когда она дошла до эпизода со случайным походом в ночной клуб, Тео улыбнулся, и её накрыла такая волна нежности к нему, что она замолчала, улыбнулась в ответ и сжала его руку.       Закончив, она достала бутылку рома со вкусом ирисок, который привезла для него, и спросила, как идут дела на новой работе.       — О, это чудесно, — заявил он, разглядывая бутылку, потом поднял на неё взгляд и усмехнулся. — Э-э… работа идёт хорошо. Мы с Джорджем делаем новый дизайн фонтана — тот, что придумал я, показался ему недостаточно эффектным. Ещё мы пытаемся доработать формулу «Горе-рога» — э-э, патент на рассмотрении, — чтобы было больше вариантов. Джордж считает, что одни рога — скучно. Но у нас проблемы. Ни он, ни я не сильны в зельях; оказывается, этим всегда занимался Фред. Так что мы немного застряли. Я пытался… нет, я умолял Драко помочь, но он сейчас практически в состоянии бешенства и со мной не разговаривает. И это подводит нас к… А!       Нил окликнул его. Гермиона сделала несколько отважных глотков кофе, пока Тео забирал еду.       — Я всю неделю подкармливаю его любимым сэндвичем, — продолжил Тео, вернувшись. Он заглянул в пакет, проверяя содержимое. — Но он не сдаётся.       — А какой у него любимый? — спросила Гермиона.       Тео удивлённо поднял на неё взгляд.       — Прошутто со шпинатом. Сыр. Слегка поджаренная чиабатта.       — А у тебя? — быстро спросила она.       Тео ухмыльнулся самым плутовским образом.       — Ветчина с чеддером в мягкой булочке.       — Понятно, — сказала она, допивая кофе.       — Не хочешь узнать, почему он злится? — весело поинтересовался Тео.       — Хочешь рассказать? — отозвалась она, разглядывая кофейную гущу на дне чашки, словно пытаясь предугадать будущее.       — Я подарил ему подарок за отличные результаты на ЖАБА.       — И это его разозлило?       — Ему не понравился подарок.       — Что это было?       Тео не ответил. Когда она подняла взгляд, то увидела, что он разглядывает её со смесью разных выражений на лице.       — Я подарил ему будильник.       — Что? Будильн…       Её глаза захлопнулись от ужаса. Как она могла забыть?       — О, чёрт, — простонала она.       — Он вне себя, Гермиона. В ярости. Ты серьёзно подошла к делу, да? Если Джордж об этом узнает…       — Ты не можешь ему сказать! — горячо возразила она.       — Разумеется, нет, дорогая, не волнуйся. Даю слово.       Она на мгновение закусила губу, потом осторожно, спросила слабым голосом:       — Насколько всё плохо?       Выражение лица Тео легко читалось. Он был в восторге.       — Очень, — ухмыльнулся он. — Пока его не было, я сменил время сигнала. На три часа ночи.       Гермиона снова застонала и уронила голову на руку.       — В первые пару дней он пытался бороться. Я просыпался посреди ночи от громкой брани, шипения злых заклинаний, топота маленьких ножек… Он, конечно, осыпал проклятиями мою дверь, но я её отлично укрепил. Гермиона, богиня ты моя, ты не упомянула, что, если от него убегать, он начинает преследовать. Я как-то вышел ночью за водой — а Драко заперся на террасе, пока будильник пытался проломить стекло, чтобы до него добраться. Я даже не хочу знать, как он звучит, потому что бедняга выглядел совершенно измученным.       Живот Гермионы скрутило от вины, и она прокляла свою ужасную импульсивность.       Но Тео ещё не закончил.       — Он ушёл спать к Андромеде, но будильник последовал за ним. Он и там за ним носился… разбудил малыша. Андромеда очень вежливо попросила его уйти. Тогда он снял номер в «Слоновой пещере», но, Мерлин, Гермиона… он появился и там!       — Ну, ты же написал на нём его имя, — пробормотала она с раскаянием.       — Именно! — с ликованием воскликнул Тео. — В общем, он вернулся домой. В одну безумную ночь попытался его сжечь. Вместо этого спалил стол в холле. Потом попробовал инкарцеро…       — Дерьмо.       — Вот именно, — расхохотался он. — Заклинание отскочило от будильника, и Драко оказался связан!       — Тео, — жалобно сказала Гермиона, — я всё сниму. Дай знать, когда его не будет, и я…       — Ни за что! — возмутился он. — Это мой подарок на день рождения! Как ты смеешь?       — Уф.       — Не переживай. Он умный. Примерно через две недели мучений он завёл себе сову. Будильник всё ещё звонит в три, но теперь за ним гоняется Родион. Теперь это не так весело, но он всё равно невероятно раздражён тем, что вообще приходится просыпаться.       — Он назвал сову Родион? — удивилась она.       — Да, а что? Кто это?       — Родион Раскольников.       — Ага. Уверен, славный малый. Ладно, пойдём. Мне пора возвращаться. Ты пойдёшь со мной?..       Они оба встали, помахав Нилу на прощание.       — Нет, — пробормотала Гермиона. Мысль оказаться рядом с Драко сейчас была для неё невыносима. — Я хочу привести себя в порядок и, эм…       — Конечно, — с улыбкой принял Тео.       Он обнял её, поцеловал в макушку и ушёл. Она смотрела ему вслед: бутылка рома в одной руке, пакет с едой в другой, длинные — теперь уже до середины шеи — волосы колышутся на лёгком ветру.       Когда толпа поглотила его, Гермиона шагнула в сторону и аппарировала.

***

      После душа Гермиона поручила Герми доставить свитер с коалой, купленный для Луны, и бутылки пряного рома для Симуса, Дина и Джорджа.       Затем она устроилась на софе в своей комнате на площади Гриммо с чашкой приличного кофе и свежим номером «Ежедневного пророка».       На первой полосе красовалось лицо самодовольного мужчины с жёсткими чертами и отвратительной ухмылкой.

ПОЖИРАТЕЛЬ СМЕРТИ КОРБАН ЯКСЛИ НАЙДЕН МЁРТВЫМ В КАМЕРЕ — ведётся расследование; первые данные указывают на самоубийство путём голодания.

      Не задерживаясь, Гермиона перелистнула страницу.       Её внимание привлекла проницательная и пространная редакционная статья о произвольном характере Министерского Реестра Запрещённых Зачаровываемых Объектов. Затем она прочла материал о Детском доме Тонкс и прогрессе, достигнутом за два месяца с момента его открытия. На странице сплетен была огромная фотография Гарри и Джинни, входящих в «Финниганс». Фотограф попытался последовать за ними внутрь, но дорогу ему преградил очень крепкий вышибала.       Гермиона отложила газету и, тяжело ступая, спустилась на кухню с пустой чашкой. Она была смертельно вымотана. Кофе лишь заставил её нервно дёргаться, словно где-то под кожей сновал… будильник. Она мрачно вымыла, вытерла и отправила чашку в шкаф. Шум выманил Кикимера; он бросил на неё кислый взгляд и раздражённо поклонился. Она прошла мимо с натянутой, тонкой улыбкой.       Было всего два часа дня; Гарри и Рон вернутся ещё не скоро. Гермиона пошла в свою комнату.       Она чувствовала себя последней сволочью. В ней не было ни капли скрытой злорадной радости от страданий Драко Малфоя. Сев рядом с сумкой, она ощутила рваный порыв взглянуть на их фотографию… но вместо этого достала блокнот. Она с черепашьей скоростью приводила в порядок свои поспешные заметки о Законе об отмене рабства.       В половине седьмого из коридора донёсся голос Рона:       — Гермиона!       Она вздрогнула, вынырнув из состояния, которое не было ни сном, ни бодрствованием. В комнате было слишком темно, и она поняла, что провела часы почти в кататонии.       В гостиной её встретили два тёплых объятия и дружелюбные приветствия.       Весь вечер Гермиона, Гарри и Рон разговаривали так, словно снова оказались в гостиной Гриффиндора. Даже ужин был полон отголосков прошлого: Рон говорил с набитым ртом, а Гарри саркастически пересказывал свой день. После еды они вернулись в гостиную, продолжая обмениваться историями. Гарри сразу подошёл к стеклянному шкафу и достал бутылку огневиски, заявив, что срочно необходимо выпить за результаты ЖАБА Гермионы.       Без пяти двенадцать Гермиона сползла в кресле, Рон растянулся на полу, вытянув длинные ноги под журнальным столиком, а Гарри был уже изрядно пьян.       В полночь Гермиона и Рон подняли бокалы и сказали:       — С днём рождения.       Он широко улыбнулся — рассеянный, согретый виски, — но вокруг глаз была напряжённость, какая-то тень… отблеск грусти. Он отвернулся и уставился в камин.

***

      На следующий день, поскольку была суббота, Гарри и Рон могли как следует выспаться. Гермиона сидела у большого окна гостиной с бокалом тыквенного сока и книгой, читая наискосок. В основном она тревожилась о Гарри и о том, что, похоже, ему не стало лучше.       И ещё она немного думала о Драко, гадая, как бы ей подобраться к будильнику достаточно близко, чтобы снять все чары.       Её размышления прервал шум камина — и в комнату ввалилась Джинни.       — Ты вернулась! — радостно воскликнула она. — Хорошо отдохнула?       — Да, — улыбнулась Гермиона. — В Норе всё в порядке?       — Как обычно. Ты отлично выглядишь. Море и песок пошли тебе на пользу.       — Спасибо. А ты выглядишь, э-э…       Гермиона указала взглядом на длинный, туго застёгнутый плащ Джинни и пугающе высокие каблуки. Джинни упёрла руку в бок и ухмыльнулась.       — Подумала, что порадую именинника чем-нибудь приятным, когда он проснётся. Ну знаешь, чем-то весёлым, что можно развернуть.       — Очень предусмотрительно, — рассмеялась Гермиона. — Не буду задерживать тебя в таком благородном деле.       Когда Джинни поднялась наверх, Гермиона зашла в свою комнату и достала подарок для Гарри. Это был красивый портфель-мессенджер из тёмной кожи, на замену его старому, потрёпанному. Несколькими взмахами палочки она наложила защитные чары и заклинание невесомости.       Гарри и Джинни оставались… заняты… в его комнате очень долго. За это время проснулся Рон. Гермиона тихо сунула ему в руку бутылку пряного рома и велела надёжно её спрятать, после чего они оба начали собираться в Нору.       Подготовка к вечеринке была в самом разгаре. Едва камин выбросил Гермиону и Рона на кухню, как их встретило резкое:       — О, отлично, вы здесь, идите помогать.       Миссис Уизли почти не отрывала взгляда от теста для торта. Мистер Уизли беспомощно улыбался из-за стола, где чистил картошку.       — Да, дорогая мама, я тоже рад тебя видеть, — пробурчал Рон, выходя во двор.       Гермиона подождала, пока он уйдёт.       — Мистер Уизли… миссис Уизли. Можно вас на минутку?       Одна была нетерпелива, другой — любопытен, а Гермиона снова нырнула в свою волшебную сумку, чувствуя себя какой-то феей-крёстной.       Она достала японский шёлковый шарф и коробку шоколадных трюфелей для неё, а для него — бутылку односолодового виски, хрустальный графин и ее старую, давно забытый «Волшебный экран для рисования». На последнем настоял папа.       Глаза Уизли расширились, и Гермиона поспешила заговорить, прежде чем они начали протестовать.       — Это от моих родителей. И… — она положила на стол конверт, — это письмо. Они хотят поблагодарить вас за то, что присматривали за мной, пока они… не могли.       Миссис Уизли тут же заключила её в объятия, ожидаемо расплакавшись. Она стала так легко пускать слёзы. Когда она унесла подарки и засуетилась наверху, Гермиона села рядом с мистером Уизли и объяснила ему принцип работы «экрана». Он был в полном восторге, почти безумно крутя ручки, пока миссис Уизли не вернулась и не скомандовала ему немедленно вернуться к чистке картофеля.       Гермиона вышла в сад.       Стол — чуть длиннее обычного — был установлен посреди газона, украшен цветами и свечами, ожидающими, когда их зажгут. Над ним висел навес из разноцветных шаров и мерцающих огоньков; вспомнив Хагрида, Гермиона заколдовала их, чтобы они парили чуть выше. По лужайке в беспорядке расставили стулья — от простых садовых до удобных кресел. В дальнем конце Рон усердно колдовал над украшениями, развешивая на живых изгородях целые гроздья серпантина. А с другой стороны Дин и Симус пытались соорудить импровизированный бар на деревянном столе, который вышел у них чудовищно кривым.       Приближаясь к ним, она почувствовала волну тошноты.       — Опять ты здесь, чтобы всё разнести, Финниган? — спросила она.       — Чёрт возьми, да, Грейнджер, — самодовольно ответил он, расставляя бутылки. — Кстати, спасибо за ром.       — Пожалуйста. Ты же знаешь, что Макгонагалл придёт, верно?       — Готов поспорить, она та ещё оторва, когда напьётся.       Гермиона вздохнула и обратилась к Дину:       — Можешь сделать мне одолжение? Я подарила Гарри кожаный портфель и хотела вытиснить на нём его имя, но… С художественными способностями у меня туго.       — Без проблем, — ухмыльнулся Дин.       Он забрал у неё портфель и пошёл к длинному обеденному столу, чтобы сесть и поработать. Пока его не было, она быстро повернулась к Симусу.       — Можешь проследить, чтобы Гарри сегодня не перебрал? В смысле, остановить его в нужный момент?       Симус посмотрел на неё поверх пирамиды бокалов, которую сооружал; взгляд был странно понимающим.       — Ты хочешь лишить беднягу удовольствия в его день рождения? — спросил он с улыбкой.       — Я… — Гермиона прикусила губу и заколебалась. — Как я сказала, Макгонагалл будет здесь. Я не хочу, чтобы он выставил себя дураком.       — Это его выбор, Гермиона, — губы Симуса напряглись, хотя улыбка осталась. — Работа в баре меня этому научила. Тот, кто хочет нажраться, нажрётся. Ты тут нихрена не сделаешь.       Гермиона сдалась и пошла к Рону. Некоторые крупные пучки серпантина напоминали разноцветные водоросли, и она попыталась их распутать. Рон смотрел на неё с ужасом.       — Они выглядят кошмарно?       — Уверена, в темноте будут смотреться очаровательно, — улыбнулась Гермиона.       — Сейчас июль, — уныло сказал он.       — Они похожи на кучи блестящих разноцветных червей, — вставил Дин, подходя с портфелем.       Имя Гарри было вытиснено под ручкой изящным, слегка орнаментальным шрифтом.       — Идеально, Дин. Спасибо.       В этот момент вышли Джордж, Анжелина и Ли, неся ящики с чем-то, что явно было фейерверками. И очень вовремя — из кустов выскочил батальон садовых гномов и начал швыряться серпантином в Рона. Понадобились усилия всех шестерых — и Симуса, — чтобы отогнать вредителей.

***

      Сад был полон: почти каждый разномастный стул оказался занят. Миссис Уизли, закутанная в японский шёлковый шарф, с усердием изображала радушную хозяйку — порхала от одного гостя к другому. Из радиоприёмника лилась волшебная версия поп-музыки. Виновник торжества восседал в кресле, окружённый людьми.       Взяв в баре шприцер, Гермиона направилась прямиком к этой группе, после того как провела больше получаса с мистером Уизли и «Волшебным экраном».       Её подозвала Макгонагалл, и Гермиона, получила, пожалуй, самый значимый комплимент за все свои семь «превосходно». Затем они увязли в разговоре о собеседованиях в Министерстве, и Гермиона совсем забыла, куда собиралась изначально. Лишь когда миссис Уизли, совершая очередной круг, остановилась рядом и с заметной тревогой отметила отсутствие напитка у Макгонагалл, Гермиона извинилась и отошла.       Гарри перехватил её взгляд, когда она обходила группу, собравшуюся вокруг него, и она ответила ему улыбкой. Она заметила Луну, сидевшую чуть в стороне, и устроилась на стуле рядом с ней.       — Привет, — начала Луна. — Прости, что не смогла приехать повидаться с тобой. Свитер, кстати, чудесный. Спасибо.       — Не переживай, — улыбнулась Гермиона. — Тео говорил, что ты работала над проектом. Успела сдать вовремя?       — Да, — радостно ответила Луна. — Теперь жду ответа из Института Скамандера со дня на день.       Гермиона сделала глоток, словно собираясь с духом, и спросила:       — И о чём твой проект?       Глаза Луны сияли, полные восторга, и Гермиона с лёгкой болью поняла, что, кроме Тео, она, возможно, была единственной, кто вообще задал ей этот вопрос.       — Я хочу создать организацию, которая будет находить и раскрывать всех фантастических существ, которых Министерство предпочитает держать в тайне. Там целая сокровищница, ждущая своего часа. Начать, разумеется, я планирую с морщерогих кизляков, а потом перейти к тараторщикам, чертохолопым головосекам — Министерству, между прочим, давно пора признаться, что они их разводят, — и к аттар-пикс…       — Эм, Луна, — поспешно перебила её Гермиона. — А если Институт Скамандера придерживается линии Министерства?       Луна безмятежно улыбнулась.       — Не придерживается. Он, вообще-то, ведёт ежемесячную колонку в «Придире».       — Понимаю.       Вокруг разразился оглушительный хохот. Гермиона мысленно поблагодарила Джорджа за сообразительность — он умудрился подсунуть Хагриду канареечный крем. Посреди гостей оказалась крайне ошарашенная, гигантская канарейка. Спустя мгновения Хагрид вновь появился — и расхохотался во весь голос.       Казалось, стол вот-вот рухнет под тяжестью угощения. Гости ели, продолжали пить и разговаривали — кто громко, кто вполголоса. Гермиона то и дело украдкой поглядывала на Гарри. Он выглядел… нормально. Собранно. Но рядом с ним всегда стоял бокал.       Когда с едой было покончено, миссис Уизли снова скрылась на кухне и вернулась с многоярусным тортом, украшенным марципановыми снитчами и девятнадцатью свечами. В тот самый миг, когда Гарри задул их, небо взорвалось каскадом ослепительных огней и красок, которые слились в образ огромного феникса.       После торта гости начали расходиться. В конце концов, когда остались только Уизли, Гарри и Гермиона, они решили перейти в дом.       Гарри по-прежнему держал в руке напиток, спокойно сидя на диване рядом с Джинни.       — Спасибо вам, миссис Уизли, — сказал он с чувством. — Это был чудесный вечер.       Пока она осыпала его ласковыми словами, мистер Уизли снова подхватил Гермиону за руку и воскликнул:       — Смотри! Шишуга!       Его шишуга напоминала Джерсейскую корову с камертоном во рту.       — Очень здорово, мистер Уизли!       Когда ушли даже Билл, Флёр и Джордж, а миссис Уизли зевнула уже в девятый раз, Гермиона посмотрела на Гарри, затем на Рона и сказала:       — Нам пора домой.       — Ага, — согласился Рон, поднимаясь.       — Ладно, — пожал плечами Гарри.       Он осушил стакан, поставил его рядом и, встав, потянул за собой Джинни. Ей потребовалась секунда, чтобы понять: Гарри собирается увести её с собой.       — Гарри, — неловко рассмеялась она и высвободилась.       — Что? — он тут же обнял её за талию. — Давай закончим день так же, как начали.       Миссис Уизли уставилась на свои руки, плотно сжав губы. Мистер Уизли пристально, с прищуром смотрел на них. Перси выглядел оскорблённым.       Джинни извивалась в его объятиях, прошипев что-то сквозь зубы.       Но Гарри лишь беззаботно рассмеялся:       — Да брось. Твои родители не будут против.       И тут миссис Уизли резко подняла на него взгляд — а он ей подмигнул. С холодом в груди Гермиона бросилась вперёд и оторвала руку Гарри от Джинни. Прежде чем он успел снова к ней потянуться, Рон крепко сжал его запястье.       — Дружище, — лицо Рона пылало. — Пошли, а?       — Но…       Гермиона, усадив слегка пошатывающуюся Джинни на диван, взяла Гарри под другую руку.       — Пойдём.       Они втроём практически затащили его на кухню, пока он продолжал протестовать. Рон схватил пригоршню летучего пороха, выкрикнул пункт назначения — и все трое одновременно шагнули в камин.       Несколько мгновений в гостиной дома на Гриммо стояла мёртвая тишина. Она звучала так, как ощущается тошнота.       Затем Рон жёстко произнёс:       — Иди спать, Гарри.       Гермиона взяла его за локоть — он стряхнул её руку.       — Думаю, нам всем не помешал бы ещё по одному, — сказал он, поворачиваясь к шкафчику.       — Нет, — резко отрезал Рон, заступая ему путь.       — Да брось!       Гарри попытался обойти его, но Рон снова загородил дорогу.       — Спать.       — Заткнись нахер, — рявкнул Гарри и толкнул Рона в сторону — не слишком сильно, но достаточно грубо. — Это мой день рождения. Я имею право пить в свой день рождения!       — Ты пьёшь каждый день! — взревел Рон.       — Пожалуйся моей маме. Ах да. Не можешь. Она мертва.       Потрясённая, Гермиона смотрела, как он тянется за бутылкой. Рон шагнул в сторону коридора, но остановился рядом с ней. Он посмотрел на неё странным взглядом и заговорил тихо, почти рыча:       — Я просто… я больше не могу. С меня, блядь, хватит.       И вылетел из комнаты. Гарри уже обзавёлся бутылкой и стаканом, растянувшись на диване. Гермиона осторожно опустилась в кресло и просидела там тихо около часа, пока Гарри не отключился. Колючая лиана медленно оплетала её голову.

***

      На следующее утро всё было почти как накануне — Гарри и Рон спали. Гермиона сидела одна в гостиной у окна и безуспешно пыталась читать, когда Джинни споткнувшись, появилась из камина.       На этом сходство закончилось.       Джинни была одета в выцветшую футболку и выглядела совершенно измотанной. В руках она тащила огромный мешок, доверху набитый подарками Гарри, который без лишних церемоний сбросила на пол.       — Доброе утро, — устало сказала она, прислоняясь к оконному стеклу.       — Ты в порядке? — спросила Гермиона, откладывая книгу.       — Унижена, — фыркнула Джинни. — Мама ведёт себя так… фу. Так неловко. И папа тоже. — Она содрогнулась.       Гермиона пыталась придумать, что сказать, но Джинни продолжила:       — Не то, чтобы они не знали, что мы… что Гарри и я… Но, Мерлин, это не то, что хочется выставлять напоказ перед родителями. Моими родителями.       — Гарри вчера был изрядно пьян, — пробормотала она.       — В последнее время он часто пьян.       За окном на улице дети играли с собакой. Точно так же, как могли бы играть дети на пляже Ментон — тоже с собакой.       — Если я буду слишком часто думать о том, как много он пьёт, — дрожащим голосом сказала Джинни, — я просто не уеду       — Ты говорила с ним об этом?       — Нет, — прошептала Джинни. — Я не знаю, как.       Гермиона подвинулась в кресле, чтобы посмотреть ей в глаза. Джинни тоже была вся опутана шипами.       — Тебе стоит попробовать.       — Не глупи. Он снова заведёт свою старую песню о том, что не хочет усложнять мне жизнь, — и расстанется со мной. Опять.       — Джинни…       — Как? — выдохнула она с отчаянием. — Как мой парень стал алкоголиком, а я этого не заметила?       — Ты была в школе…       — И как, — продолжала Джинни, словно не слыша её, — как я теперь могу уехать? Он катится вниз, а я просто беру и бросаю его?       — Ты его не бросаешь…       — По крайней мере, когда мы вместе… он кажется… счастливым? Наверное? Я могу остаться, помочь ему. Сделать его счастливым и постепенно отучить от выпивки.       Гермиона печально вздохнула       — Я не думаю, что всё пойдёт именно так.       — Тогда что мне делать?       Джинни прислонилась лбом к стеклу и закрыла глаза.       — Почему это просто не прекратится? — прошептала она. Сломленная.       Гермиона подалась вперёд и потянула Джинни за рукав.       — Ты поедешь в Уэльс, — твёрдо сказала она. — И ты не бросаешь Гарри. Просто… ему нужна помощь.       — Вот именно! — вскрикнула Джинни.       — Я всё равно думаю, что тебе стоит поговорить с ним, прежде чем уезжать.       — Но…       — Рон говорил, что, возможно, стоит попросить Билла поговорить с ним. Я могла бы даже поговорить с Падмой — она скоро начнёт стажировку в Мунго. Рон сказал, что всё началось с бессонницы, так что я думала… Лёгкое снотворное, больше магнолии и меньше валерианы. Может, немного мелиссы, мёда, одна рюмка огневиски — только для начала, конечно…       — Гермиона! — наполовину крикнула Джинни.       — Что?       — Просто… как я могу помочь, находясь так далеко?       — Находи для него время. Люби его. Делай его счастливым.       — Гермиона.       — Не только на тебе лежит обязанность помогать ему, знаешь ли. Ты называла меня сестрой. Рон — твой брат. Он наш лучший друг. Мы во всём разберёмся, все вместе.       Она выглядела совершенно неубеждённой — и это было справедливо, потому что Гермиона и сама звучала не слишком уверенно. Джинни пробормотала что-то о том, что ей нужно сходить за покупками с матерью, и быстро ушла, выглядя так, будто вот-вот расплачется.       Гермиона смотрела ей вслед, на пустой камин.       — Билл с ним говорил.       Гермиона вздрогнула.       Рон подошёл к ней в пижаме, с кружкой чая в руке. Он сел на спинку дивана и посмотрел на детей с собакой за окном.       — И что? — спросила Гермиона.       — Гарри клянётся, что всё это ерунда. Просто он так расслабляется после работы. Билл не стал давить — решил, что это не его дело. Вот и всё. А, и Гарри с тех пор относится ко мне холодно

***

      Тот вечер в Норе был невыносим.       Разговоры не клеились. Все, кроме Джорджа и Флёр, сидели с каменными лицами, замкнутые и отчуждённые. Натянутая атмосфера подстегнула Джорджа — он стал ещё громче и ещё неугомоннее, но это никого не тронуло.       Гарри выглядел так, будто ему хочется умереть. Гермиона видела, как под столом Джинни держит его за руку.

***

      Глаза и улыбка Гарри были усталыми, когда на следующее утро он отправился на работу, неся новый портфель. Рон, шагавший следом, не отрывал взгляда от пола. Гермиона некоторое время писала письмо Падме, а затем привязала его вместе с их конспектами за шестой курс к лапке Герми.       Оставшуюся часть утра она провела, варя над камином в своей комнате модифицированное снотворное зелье.       Она получила письмо от Тео — его доставила очаровательная пятнистая сова. На обед она осилила половину яблока.       Усталость осела в костях — даже когда она закинула сумку на плечо и аппарировала в вестибюль дома, где жили Тео и Драко; даже когда стеклянный лифт нёс её вверх. Она до боли скучала по маме и папе. Казалось невероятным, что её австралийская поездка вообще была — последние три дня выжгли весь покой дотла. И при всём оптимизме, который она выдавливала из себя ради Джинни, Гермиона понятия не имела, как помочь Гарри. Она не могла перестать думать о том, каким измождённым он выглядел. О том, какой изнурённой казалась Джинни. О том, каким опустошённым был Рон. Она не могла помочь никому.       А вдобавок ко всему, в письме Тео сообщал, что Драко сбежал в Бретань, спасаясь от будильника… хотя это уже ничего не меняло. Гермиона могла бы ему помочь — но ей было нельзя.       Она ступила на коврик у двери квартиры, и та сообщила, что Тео находится в кабинете.       Кабинет располагался в самом конце коридора, между их спальнями. Гермиона заглянула внутрь и сказала:       — Привет.       Комната была завидно просторной: четыре книжных шкафа от пола до потолка и два больших письменных стола по разным концам помещения.       В самом центре стояла вытянутая кушетка, с которой отозвался Тео:       — Приветик.       За спиной у него лежала подушка, ноги были укрыты пледом, вокруг валялись бумаги.       — Чем занимаешься? — спросила она.       — Проектами фонтанов, — вяло ответил он, показывая страницы, исписанные рисунками. — Мы попросили Дина помочь, и его понесло.       — Ты плохо себя чувствуешь?       — Нет, я ленюсь и работаю в постели. Теперь я тут и сплю.       Изнеможение Гермионы достигло предела. Она тяжело выдохнула, глядя на унылое выражение лица Тео.       — Что сделал Драко?       — Зайди в мою комнату.       Гермиона резко развернулась и… ну, попыталась зайти в комнату Тео, но стоило ей открыть дверь, как на неё обрушился самый невыносимый, раздражающий, непрекращающийся, пронзительный визг. Звук был похож на скрежет ногтей по школьной доске — и он не прекращался.       Она захлопнула дверь и маршировала обратно в кабинет.       — Всё, — заявила она самым властным, не допускающим возражений тоном. — Хватит. Я сейчас же иду в его комнату и уничтожаю этот проклятый будильник.       Тео долго смотрел на неё.       — Спасибо.       Она заколебалась у двери Драко, с истеричной мыслью о том, не установил ли он внутри камеры наблюдения. Отмахнувшись от этой нелепой мысли, она решительно вошла.       Без бабочек комната выглядела куда лучше — это точно. Всё ещё немного слишком строгая на её вкус, но рояль и вручную сотканный персидский ковёр придавали ей изысканность. Пятнистая сова — Родион, — доставившая письмо Тео, сидела в огромной золотой клетке у письменного стола из красного дерева. Книжный шкаф…       Ради Мерлина, она здесь не для экскурсии.       Использовав заклинание, она отыскала следы своей магии — они вели к шторам у окна. Общим контрзаклинанием она вернула мерзкий зелёный будильник в видимое состояние. Она стерла имя Драко с задней крышки… а потом попросту разнесла его в клочья.       Кучку шестерёнок и пружин она высыпала Тео на колени.       — Отправь ему это. Объяви перемирие. И начните уже вести себя как взрослые.       — Могу ли я напомнить, кто именно спроектировал этот демонический будильник? — сухо поинтересовался Тео.       — Не можешь, — твёрдо ответила она. — А теперь вставай. У нас есть дела.       Они отправились в «Дырявый котёл», где их ждал мужчина в безупречной полосатой мантии. Он выглядел несколько… странно: высокий и жилистый, с непропорционально большим животом, редкими светлыми волосами и выдвинутым подбородком.       — Малкольм Данкворт, — объявил он, торопливо пожимая ей руку. — Огромное удовольствие познакомиться с вами, мисс Грейнджер.       — Взаимно, — ответила она, с трудом высвобождая ладонь из его неприятно влажной хватки.       — Мистер Нотт, — кивнул он Тео. — Вы прекрасно выглядите.       За чашками едва тёплого чая они обсудили, какое жильё она ищет, рамки её бюджета и, разумеется, весьма немалые гонорары Данкворта.       — Ну что ж, — сказал он под конец, — есть одна квартира неподалёку отсюда, не слишком глубоко в Лютно…       — Нет, — одновременно сказали Гермиона и Тео.       — Хорошо, справедливо, — сказал он, поднимаясь. — Я свяжусь с вами, мисс Грейнджер, и найду для вас квартиру вашей мечты.       Улыбка у него была какая-то скользкая. Десневая. Он всучил ей пачку брошюр и поспешно удалился.       Гермиона собиралась после встречи вернуться к Гарри, но Тео был категорически против. В итоге остаток дня она провела во «Всевозможных волшебных вредилках», оживляя самые безумные самые экстравагантные фонтаны из эскизов Дина.

***

      Она вернулась на площадь Гриммо лишь за несколько минут до Гарри и Рона. Увидев их, она будто выдернула вилку из розетки — мир выключился. Наступили тишина и бесцветность. Они улыбнулись ей, и она улыбнулась в ответ.       За ужином было сказано ровно пять предложений. Четыре из них — Гермионой.       Она проглотила еду раньше них и поспешно вышла из-за стола.       Когда Гарри и Рон вошли в гостиную, она ждала их с кружкой зелья, которое сварила. Прямо при Гарри она добавила в него порцию огневиски.       — Что это, Гермиона? — настороженно спросил он.       — Стаканчик на ночь, — коротко ответила она. — Горячий коктейль. Я сделала его специально для тебя.       Он подозрительно прищурился.       — Ты всё ещё слишком меня любишь, чтобы отравить, да?       — Это коктейль, достойный Симуса, — сказала она. — Давай. До дна.       Гарри сделал глоток, и его губы сжались.       — Тебе не нравится?       — Нормально.       Гермиона разложила на столе брошюры и принялась без умолку тараторить о метраже и сантехнике. Ни Гарри, ни Рон не проявляли ни малейшего интереса.       — Гермиона, — подал голос Гарри посреди её восторгов по поводу симпатичной квартирки возле Сент-Олбанса, — что тут было?       — Что, Гарри? — она подняла на него взгляд.       Он смотрел затуманенными глазами, рассеянно, слегка покачиваясь.       — Это что, чёртово снотворное зелье?       — Не совсем. Я просто добавила ложечку…       — Какого хрена, Гермиона?! Почему ты мне не сказала?       — Потому что это не…       — Ты меня отравила! — взорвался он. — Ты меня накачала!       — Нет, Гарри, это даже не полноценное зелье…       — Да пошла ты!       Гарри, пошатываясь, вышел из комнаты.       Рон вдавил ладони в глаза и сказал:       — Отлично. Теперь он и с тобой разговаривать не будет. Блестяще.

***

      Следующим вечером Рон вернулся с работы без Гарри.       — Где-то с Джинни, — сказал он.       Гарри пришёл в половине двенадцатого, махнул Гермионе и Рону и ушёл к себе.       На следующий вечер после этого ни Гарри, ни Рон не вернулись вовремя. Гермиона металась по дому в панике. В половине восьмого она отправила Герми с запиской и получила ответ — «всё нормально, не переживай», нацарапанный почерком Рона.       Они вернулись в полночь; Рон почти внёс на себе шатающегося, бессвязно бормочущего Гарри.       А на следующий вечер они оба пришли вовремя. Гарри принёс мороженое из лавки Фортескью. За ужином он был весёлым и оживлённым, даже попросил снова показать брошюры.       Когда после ужина он уверенной походкой направился к своему шкафчику с алкоголем, Гермиона не смогла вымолвить ни слова.

***

      Данкворт написал ей тёплым пятничным утром, сообщив, что подобрал для неё несколько квартир.       Гермиона проводила Гарри и Рона и отправилась в душ.       Вытираясь полотенцем, она впервые по-настоящему заметила золотистый загар на лице. Это был единственный след её чудесного отпуска — и даже он скоро исчезнет под лондонской серостью.       Поэтому она выбрала кораллово-розовое летнее платье — лёгкое и воздушное.       Она хотела забыться… хотя бы на полдня. Хотела приятно провести время, чувствовать себя хорошо. Она надеялась, что сальный Данкворт действительно постарался и ей удастся осмотреть пустые комнаты, представить, как она наполняет их собой. Она хотела вообразить жизнь: книги, кресла, фарфор — всё то, куда она возвращалась бы после долгого рабочего дня. Она представляла бледно-голубые стены и белые занавески. Картины и фотографии на стенах, не занятых книжными полками.       От этой мысли ныло сердце.       Собравшись, она посмотрела на лежавшую на её кровати бутылку выдержанного тёмного рома; последнюю из купленных и вторую из самых дорогих. Она сунула её в сумку.

***

      Дверь сообщила ей, что Тео в душе, и вежливо попросила подождать его в гостиной.       Коридор был тёмным, но, пройдя дальше, Гермиона увидела, как из гостиной льётся свет и растекается по полу. Сердце ни с того ни с сего забилось чаще.       Она резко остановилась на пороге.       Комната была ярче, чем когда-либо прежде, и от этого казалась больше, обнажая целую стеклянную стену.       Драко сидел у этой стеклянной стены, за изящным бюро. Он склонился над столом и что-то писал орлиным пером.       В простой белой футболке и серых брюках… он словно купался в солнечном свете. Каждая его часть сияла и лучилась: от светлых, льняных волос до самых носков в ботинках, от алебастровой кожи до бело-серой одежды.       Что-то невыразимое прошло сквозь неё, когда она впитывала это зрелище; это было немного похоже на то, как по телу стекает дезиллюминационное… немного — на медленное поражение током… немного — на лёгкие брызги ледяной воды от водопада.       Осторожно она сделала три шага вглубь комнаты, стараясь не спугнуть его; но он был так поглощён письмом, что ничего не заметил. Тогда она мягко прочистила горло.       Он вздрогнул. Чёрт.       Малфой нахмурился, разглядывая её, и внезапно огромное пространство между ними оказалось недостаточно огромным. Под этим углом солнце осело вокруг его волос сияющим венцом, и она легко могла представить его Гелиосом, везущим колесницу по небу. Он выглядел хорошо… то есть по-настоящему отдохнувшим. Так, словно полностью оправился после недель беспокойных ночей.       — Привет, — сказала она, вцепившись в сумку обеими руками и держа её перед собой, как щит.       Он моргнул, словно возвращая на лицо прежнюю невозмутимость. Повёл плечами, будто внезапно осознал, что они затекли, и внимательно осмотрел её с ног до головы.       — Привет.       Гермиона сделала ещё несколько шагов, отклоняясь в сторону бархатного кресла.       — Твоя дверь сказала подождать здесь, — пробормотала она, почти силой заставляя себя встретиться с ним взглядом, несмотря на жгучее желание отвести глаза. — Тео принимает душ.       — Ладно, — равнодушно пожал он плечами.       Он снова повернулся к пергаменту и перу. Гермиона остановилась рядом с креслом, опираясь на его спинку. Сесть она пока была не готова. Теребя бисер на сумке, она пыталась подавить тайную вину и нелепую нервозность.       — Что ты пишешь?       Он даже не поднял головы, огрызнувшись:       — А это твоё дело?       Он был раздражён. Неплохо: всего две минуты.       — Нет, — вздохнула она. — Пожалуй, нет.       Он тоже вздохнул и бросил на неё усталый взгляд, полный плохо сдерживаемого раздражения. И вдруг она поняла, что больше вовсе не нервничает. Вдруг она тоже разозлилась.       — Как прошёл отпуск? — почти отчитал он.       — Прекрасно, — огрызнулась она. — А твой?       — Хорошо.       — Ну и отлично.       Она уставилась на него прямым, неумолимым взглядом. Она вручит ему бутылку рома прямо сейчас, и, конечно, он будет достаточно человечен, чтобы почувствовать себя сволочью после этого за свою резкость. Она даже улыбнётся. Она…       — Я пишу Гойлу.       Он перестал писать, убрал перо в резной серебряный держатель, откинулся в кресле, скрестил руки и посмотрел на неё глазами цвета прибрежного неба после дождя. Его внимание принадлежало ей целиком, и она словно оказалась пригвождённой к месту. Она так сильно провернула одну бусину, что та отскочила от сумки.       — Как он? — она покатала бусину между пальцами.       — Понятия не имею. Он никогда не отвечает.       — Он в Азкабане, да?       — Да. Семь лет.       — Ты его навещал?       — Пытался. Он отказывается меня видеть.       Она не думала, что когда-нибудь привыкнет к его непроницаемому выражению лица. Совершенно неуступчивому, непостижимому. Не выдержав, она опустила взгляд на бахрому ковра, лежавшего в центре комнаты.       Когда она наконец набралась смелости снова посмотреть на него, в его выражении мелькнуло что-то почти игривое.       А?       …Чего тут удивляться? Конечно, он понял, что может использовать неожиданные признания как оружие против неё. Она помедлила мгновение, затем быстро сунула руку в сумку и пошла к нему.       — Я привезла тебе кое-что, — пропищала она, — из Австралии.       Она снова застала его врасплох — и на этот раз это было восхитительно. Настоящее удивление: голова резко откинулась, брови взлетели, глаза чуть-чуть расширились — и видеть это было бесконечно приятно. Она достала бутылку и, держа этикеткой к себе, протянула ему.       Он взял её, выпрямившись и расправив плечи. Пальцы сомкнулись у донышка, брови вернулись на место. Тёмная, густая жидкость внутри поймала солнце и засияла почти медным блеском.       Гермиона сделала несколько шагов назад, не сводя с него пристального взгляда.       Её бравада таяла, напряжение нарастало. Сердце глухо колотилось в ожидании.       Он повернул бутылку — и…       Его брови снова взметнулись: ещё один миг неподдельного удивления — но иного, насыщенного оттенка! Он секунду выглядел совершенно сбитым с толку, открыл рот, а потом из него вырвался смех — мощным порывом воздуха. Губы растянулись в неровную ухмылку, когда он поставил бутылку на стол и сорвал с неё стикер, закрывавший этикетку. Он продолжал смотреть на него, откинувшись в кресле, гораздо дольше, чем понадобилось бы, чтобы прочесть простую цитату из пяти слов.       Наконец он поднял на неё глаза, но ничего не сказал. Кривая улыбка оставалась, в глазах блестело недоверие, и он выглядел настолько, настолько притягательно, что у неё перехватило дыхание.       Пять долгих секунд они молчали, и казалось, Драко вовсе не собирается прерывать тишину. Он просто смотрел искоса, ожидая объяснений.       — Ты же понимаешь, что три дюйма — это не про рост? — сказала она. Голос звучал так, словно у неё была астма.       Он коротко хмыкнул.       — Понимаю.       — Ну, — она пожала одним плечом, отчаянно стараясь выглядеть непринуждённой, — Значит, это верно для тебя, но не для меня.       — Нет, Грейнджер, — сказал он. Ухмылка стала непристойной. — В равной степени неверно.       — В равной?       — Разумеется, в противоположную сторону.       — …Разумеется…       Её лицо пылало. И в ней… был… какой-то трепет…       — У меня втрое больше.       — Что?! Это крайне маловероятно!       — Я бы даже сказал…       — Замолчи! — воскликнула она, чувствуя, как заливается жаром.       Ей просто необходимо было отвернуться. Его смех вился вокруг неё, пока она возвращалась к креслу.       Он был безжалостен, глуп и издевался над ней — но хуже всего было то, что в её мозгу не нашлось ни одной благородной части, способной остановить воображение, рисующее Драко и его «втрое больше». Это было чистым адом, и она тяжело опустилась в кресло. Был шанс, что румянец никогда не сойдёт; мысль только укрепилась, когда она увидела его ухмылку — точь-в-точь как на фотографии. Спасибо Мерлину, что он сидел за столом, иначе её предательские глаза непременно устремились бы куда не следует.       И от этой мысли вспыхнул ещё один пожар.       — Это было для Тео.       — А? — звук едва вырвался.       Он выглядел слишком довольным тем, что сделал; весь такой победоносный, будто говорить о своём члене, чтобы получить преимущество, — не самая хитрая вещь в мире.       Гермиона вскинула подбородок, отчаянно пытаясь выглядеть собранной и уверенной.       — Эта записка, — пояснил он, махнув стикером, — была для Тео.       — Тогда почему ты оставил её в моей книге?! — выпалила она.       Он наслаждался её вспышкой. Мир сузился до Драко-ухмылки, Драко-слов и Драко-самодовольства. И обязательно ли ему быть таким ослепительно залитым солнцем?       — Потому что, когда он дал мне эту книгу, он не затыкался про записку на форзаце. «Драко, прочти записку. Драко, это такая важная записка. О, Драко, записка…»       (Гермиона прикусила губу, поражённая точностью пародии на голос Тео.)       — Вот я и оставил ему важную записку. Не думал, что он передаст книгу тебе.       Ей понадобилась секунда, чтобы осознать это и отбросить прежнюю, довольно милую гипотезу о смысле записки. Он был скотиной, и точка.       — Я не знала, что Тео тоже читает эти книги, — пробормотала она.       Он опустил подбородок и сморщил лоб — взгляд, спрашивающий: ты идиотка?       — Он их не читал. Но пролистал. Ты же знаешь, Тео терпеть не любит быть не в теме.       Гермиона опустила глаза, наблюдая, как пальцы теребят подол платья. Она не знала, как быть дальше, и между ними повисла пауза.       Самым возмутительным, без сомнения, было то, что именно по её вине разговор свернул к анатомии Драко. Её замысел, вложенный в приклеивание этого стикера на бутылку, не был реализован… следовало знать, что он найдёт способ всё испортить.       Она украдкой взглянула вверх и увидела, что он читает оборот этикетки рома, лицо вновь спокойное.       — Тебе понравилось «Острие бритвы»?       — Да, — ответил он, не поднимая глаз. — Думаю, это была одна из моих любимых книг.       Это заставило её улыбнуться. Она подождала, пока он закончит изучать бутылку и снова посмотрит на неё. Он всё ещё держал её на столе, и его вытянутая рука попадала прямо в солнечный луч. Он озолотил редкие светлые волоски.       И, чёрт, это было слишком удачное совпадение.       Она живо вспомнила сцену из той же книги, где рассказчик замечает, как Изабель смотрит на освещённую солнцем руку Ларри, охваченная необузданным желанием…       Так что никакая это была не параллель.       Гермиона заставила губы сложиться в кривую улыбку и спросила:       — Поэтому ты и хочешь путешествовать? Ищешь некий трансцендентный смысл жизни? Духовное просветление?       — Оглянись вокруг, Грейнджер, — усмехнулся он, обводя рукой квартиру. — Я материалист до мозга костей.       — Верно, — рассмеялась она.       Он снова скрестил руки и некоторое время внимательно смотрел на неё.       — Спасибо за ром.       — Пожалуйста.       Она улыбнулась, но её смущало, что он продолжает смотреть. Она заправила прядь за ухо.       — А ты нашла духовное просветление в путешествиях? Какой-нибудь святой взял тебя под своё крыло? Ты готова жить простой жизнью, исполненной спокойствия и сострадания?       — Я всегда была спокойной и сострадательной, — возразила она, и он фыркнул. — И я не думаю, что духовное просветление должно быть таким демонстративным. Я побывала во многих прекрасных местах, пережила множество моментов мира и тишины, а потом вернулась к своей жизни. Это не обязательно «или всё, или ничего».       — Но думаешь ли ты, что можешь испытать истинное, глубокое духовное… нечто… просто развлекаясь?       Он наклонился вперёд, оперев локоть на стол. Из-за коротких рукавов она заметила Тёмную метку. Солнце запуталось в его ресницах.       — Почему нет? — парировала она. — Если ты не слепо предан какой-то доктрине, духовность может означать что угодно. Работа может быть духовно значимой. Отношения с близкими. Помощь нуждающимся. Кто сказал, что я обязана сидеть под деревом, или в одиночестве на вершине горы, или… или… запереться в монастыре, чтобы быть духовно реализованной?       — Профессиональная и личная реализация — это не духовность, разве нет?       — Почему нет? Я думаю, что да. И вообще, уходить от мира ради просветления кажется мне ужасно эгоистичным.       Сумка с глухим звуком упала на пол — только тогда она поняла, что сидит на самом краю кресла. Драко тонко улыбнулся.       — Эгоистичным — потому что это означает смотреть внутрь себя и отстраняться от мира?       — Именно.       — Потому что твой внутренний покой менее важен, чем всё остальное в мире.       — Я сказала, что не обязательно «или всё, или ничего».       — Насколько я знаю, по-настоящему духовные люди довольно филантропичны.       Она закатила глаза.       — Нет, Драко. Они просто… развлекаются.       Его улыбка расширилась.       — Возможно, ты никогда не испытывала духовного удовлетворения, вот почему так ожесточённо его отвергаешь.       — Я не ожесточённая и не отвергаю. Я признаю ценность периодического… ах, да к чёрту. Что ты вообще об этом знаешь? Ты сам когда-нибудь испытывал духовное удовлетворение?       Он скорчил гримасу.       — Я его не ищу. По лезвию бритвы трудно идти, не так ли? Мне и так хватило трудностей. Пока что.       Что бы он сказал, если бы она призналась, что в этот самый момент чувствует странный духовный порыв провести пальцами по его предплечьям?       — Это вопрос баланса, Драко…       — А что им не является? — пробормотал он.       — Найти время для внутреннего покоя, но присутствие в реальном мире важнее. Кстати, знаешь, кому удалось совместить духовность с повседневной жизнью? Удивительно, но…       — И кто же этот образец? — сухо спросил он.       — Рон.       — Рон… Уизли?       — Да! Это поразительно! Он вернулся из Китая с совершенно новой философией…       (Именно поэтому Гермиона отказывалась возлагать своё спокойствие на метафизическую чушь. Она жила во вселенной, где хвалила Рона Уизли перед Драко Малфоем.)       — …И это впечатляет. Он стал гораздо более собранным и проницательным… но он всё тот же Рон. У него семья, работа и…       — Острие бритвы действительно смертельно остро, — громко перебил Драко. — Вот почему я никогда не поверю ни в какую высшую силу. Сидеть в собственном доме и слушать, как Грейнджер распинается о достоинствах Уизли…       Гермиона расхохоталась. Она опустила голову, и смех лился из неё — с примесью неверия и настоящего, осязаемого восторга. Даже когда она подняла глаза, смешки всё ещё срывались с губ.       Он выглядел озадаченным силой её реакции, глядя с тревогой — словно она могла в следующий миг его ударить.       — Прости, — пробормотала она, пытаясь взять себя в руки. — Я… подумала о том же самом. За секунды до тебя.       — Понимаю, — сказал он. — Ты осознавала, но всё равно продолжала?       — Я решила, что тебе не помешает вдохновение.       — Упаси Мерлин.       — А как же Тео?       — Что с ним?       — Ты разве не слышал, как он рассуждает о том, что он — Бог?       — О, чёрт, — простонал Драко, будто от настоящей боли. — Слышал ли я? Ещё как. Это ведь ты виновата, да?       — Прости?       — Я отказываюсь верить, что Тео сам наткнулся на слово «теология».       — Ах. — Гермиона улыбнулась виновато. — Я просто упомянула его вскользь. Честно, я не ожидала, что он так за это зацепится.       — Ну конечно, — мрачно сказал он.       — Я тогда не знала, ясно?       — При нем надо следить за каждым словом.       — Теперь я это прекрасно понимаю.       Словно по сигналу, хлопнула дверь, раздался ритмичный топот, а потом из дверного проёма разнёсся бодрый возглас:       — Подружка! Ты здесь. Прости, что заставил ждать… но если уж кого и винить, то Луну.       Тео ввалился в комнату с чуть влажными волосами. Гермиона встала, он остановился рядом и весь засиял.       — Я хотел поторопиться, но она привела мне очень веские причины оставаться лежать на спине, — пояснил он.       — Спасибо за неизменную откровенность, — отозвалась Гермиона.       Тео повернулся к Драко… к бутылке перед ним… и его ухмылка стала ещё шире, если такое вообще было возможным. Но он лишь сказал:       — Обед на кухне, ладно? Веди себя хорошо, пока меня не будет.       Он взял Гермиону под руку и повёл к выходу.       Из-за их спин протянулось ленивое:       — Убирайся ты, трехдюймовый болван.       И Гермиона, измотанная до предела, беспомощно рассмеялась.