Семьдесят

      Начиная с конца 1700-х годов, с одного конкретного места на Блэкхите поступало множество сообщений о таинственных исчезновениях. Говорили о людях, которые «спотыкались о воздух» и «проваливались в пустоту», только чтобы появиться на следующий день ошеломлёнными и дезориентированными.       Дело дошло до того, что в 1904 году крикетный клуб Блэкхита, доведённый до отчаяния постоянной потерей мячей, улетавших за границы поля, окончательно покинул эту вересковую пустошь.       Известно, что животные инстинктивно обходили это место стороной.       Но если ты знаешь больше, как Гермиона, то понимаешь, что безобидный на вид участок кустарника и мелких деревьев на самом деле является вратами в магический район.       Холм Стартистл так и назывался потому, что у его подножия росли — да-да, именно они — кусты звёздчатого чертополоха. Эти тонкие, колючие растения росли так густо, что взобраться на холм было почти невозможно, но издали он выглядел вполне мило — усыпанный крошечными жёлтыми цветами.       Район был небольшим: одна дорога между рядами магазинчиков и деревьев вела к трём одинаковым серым каменным зданиям.       Гермиона и Данкворт шли по этой дороге жарким утром.       — Совятня, — сказал Данкворт, указывая налево. — Пекарня, овощная лавка, — добавил он, указывая направо. — В том переулке — магазин зельевара. А там — пара ресторанчиков.       Здесь не было суеты и яркости Косого переулка, но между каменными зданиями, чертополохом и утёсником у места был свой шарм.       Данкворт привёл её к среднему зданию (Башня номер два) и с галантным «после вас» пропустил в скрипучий старый лифт. Они вышли на шестом этаже — на площадке с тремя дверями по обе стороны. Квартира номер тридцать три находилась в конце коридора; именно эту дверь Данкворт и отпер.       Она открылась в узкий коридор, с вешалкой и крючками у входа.       — Сюда, в гостиную, мисс Грейнджер.       Она была примерно в четверть размера гостиной Гарри, с арочным камином и двумя окнами, выходящими на дорожку между первой и второй башнями. Там был длинный сервант, круглый журнальный столик, кремовый диван и дверь в дальней стене («На кухню», — сказал он).       Рядом с дверью была небольшая ниша со столом и четырьмя стульями, что имело смысл, когда она увидела размер кухни. Она была квадратной и крошечной, с плитой, шкафом и раковиной, втиснутыми внутрь.       В квартире было две спальни одинакового размера: в одной — комод, в другой — шкаф и большое зеркало. В обеих стояли двуспальные кровати из белого окрашенного железа, с завитым узором на высоких изголовьях и изножьях. В первой спальне также имелся маленький балкон с зелёными перекрёстными перилами, словно на картине Мане. За ним простирался усыпанный жёлтыми пятнами холм.       Ванная находилась в конце коридора: бежевая плитка, белая ванна, умывальник и унитаз, латунная фурнитура.       Гермиона обошла квартиру дважды: заглядывала в углы, включала воду и душ, простукивала стены, прислушивалась — нет ли грызунов, и с остервенением накладывала Ревелио на каждый дюйм пространства.       Затем она присоединилась к Данкворту в гостиной, и они встали по разные стороны журнального столика, глядя друг на друга.       Гермиона подавила в себе жалкую надежду некоторое время назад, но вид этой квартиры снова пробудил её. Теперь она боялась, что настало время Данкворту сказать…       — Она немного выходит за рамки вашего бюджета.       Именно. Ей пришлось сжать руки в кулаки, потому что они чесались вцепиться в волосы и дёрнуть их, чёрт побери.       — На сто галеонов? На четыреста? — возмутилась она.       — Нет, — улыбнулся он. — На двадцать пять галеонов.       Она выдохнула, пальцы разжались — и при этом ощутила такую глубокую ненависть к этому скользкому типу, что удивилась сама себе.       — Мистер Данкворт, — насколько возможно ровно спросила она. — Вы случайно не из Слизерина?       — Надеюсь, вы, мисс Грейнджер, не будете ставить мне это в вину, — ответил он с громким хихиканьем.       Она повернулась к нему спиной и подошла к окну, проводя пальцем по раме.       — Можно наложить на стены заклинание смены цвета?       — Да, конечно. При условии, что перед выездом вы его снимете.       Она обернулась и посмотрела на него свысока.       — Когда я могу въехать?

***

      В последующие несколько дней Данкворт отрабатывал своё жалованье.       Владелицей квартиры была больная старая волшебница, переехавшая в Лиссабон из-за климата, поэтому подписание договора и заверение документов требовали поездок и порталов, всем этим он занимался сам. Он сопровождал Гермиону в Гринготтс, где она внесла залог и плату за первый месяц. Он написал заявление в Министерство о возобновлении подключения камина в квартире. Он добился того, чтобы всю квартиру тщательно вычистили.       И пока это происходило, Гермиона начала собственные приготовления.

***

      Она встретилась с Тео в Косом переулке за обедом, а затем они отправились на улочку с мастерскими, заглянув к багетчику. Гермиона оставила ему пачку фотографий и художественных репродукций.       Сразу рядом с мастерскими находился довольно большой мебельный склад. Тео оставил её там, и она нерешительно стояла у бронзового торшера, который, как она представляла, прекрасно бы смотрелся в её кабинете. На ценнике было написано: «Не в этой жизни».       — Добрый день, — раздался приятный голос.       Она резко обернулась и увидела мужчину ростом едва ли на дюйм выше неё — с густыми чёрными усами, очками в золотой оправе и тёплой, располагающей улыбкой.       — Здравствуйте, — начала она. — Я ищу…       — Вы ведь Гермиона Грейнджер, не так ли? — мужчина буквально вспыхнул энтузиазмом. — О, добро пожаловать, тысячу раз добро пожаловать! Чем Энрико может вам помочь?       Энрико, — решила Гермиона, — был анти-Данквортом.       Когда она объяснила, что ей нужно многое купить при весьма ограниченных средствах, он сразу повёл её в секцию подержанной мебели, где как раз действовала скидка.       Бродя между рядами, она выбрала комплект из четырёх кремовых кресел с мягкой обивкой, пуфик, рабочее кресло, бюро со встроенной горелкой для варки зелий, узкий шкафчик, прикроватную тумбочку, две настольные лампы и, наконец, напольный светильник с витражным абажуром — маленький поклон библиотеке Хогвартса.       Парящие перо и пергамент следовали за ними, записывая все её выборы.       Увидев итоговый список, она ощутила такую панику, что едва не выбежала из магазина с криком. Как она могла оправдать трату стольких денег родителей? Пробормотав Энрико «извините», она почти вслепую направилась через зал.       Ведь можно же обойтись мебелью, которая уже есть в квартире. Всё это было безумием. У неё даже работы не было — а если Министерство не захочет её брать, она пропала.       Она только вышла в переулок, когда появился Тео, схватил её за локоть и потащил обратно.       — Кто, ради Салазара, теряет самообладание из-за покупки деревяшек, Гермиона?       — Что…       — Роберт был прав, предупредив меня.       — Мой папа? Когда…       — На прошлой неделе. В своём письме.       — Мой папа пишет тебе?       — Да, а я отвечаю. О, привет. Простите за мою подругу, она чудачка.       И вот так Гермиона дала Энрико свой новый адрес, попросила доставить вещи в субботу и совершила пугающую оплату.       — Мисс Грейнджер, — сказал Энрико после этого. — Un momento, per favore.       Он провёл её за громадный шкаф в зону, где с потолка свисали шторы, портьеры и жалюзи, и остановился перед комплектом изящных полупрозрачных занавесок.       — Видите эти? — сказал он, нежно пропуская их сквозь пальцы. — Лёгкие как марля, такие нежные. Но хотя вы можете видеть сквозь них насквозь, и они пропускают прекрасный солнечный свет… пройдите сюда, пожалуйста… видите?       С обратной стороны они казались сделанными из толстого картона.       — Никто не сможет заглянуть в ваши окна. А простым «опако» вы перекроете свет — на случай, если захочется устроить небольшую siesta.       Он ждал, очевидно ожидая, что она скажет, что возьмёт их.       — Спасибо, но я правда не могу потратить больше.       — Вы меня неправильно поняли. Я хочу, чтобы вы взяли их. В подарок. Сколько вам нужно?       — О! — ахнула она, ошеломлённая. — Нет, спасибо… но нет. Я не могу.       — Я настаиваю!       — Я правда не могу принять это.       Он взял её руку в обе свои и сжал.       — Я магглорождённый. Я, моя жена и моя десятилетняя дочь безгранично восхищаемся вами. Пожалуйста, signorina. Позвольте мне.       Она медленно выдохнула и спросила:       — А на всё это действительно была скидка?       Он улыбнулся — глаза его лукаво блеснули.

***

      В тот вечер Гарри вернулся с первой встречи с целителем Ашером. В его походке была неуверенность, во взгляде — отрешённость. Как будто он нырнул в омут памяти и всё ещё блуждал по воспоминанию.       Он принёс две коробки, полные склянок, поставил их на стол и с глубоким вздохом плюхнулся на диван. Гарри откинул голову и закрыл глаза.       Гермиона и Рон обменялись встревоженными взглядами. Он выглядел так же неуверенно, как чувствовала себя она.       Прошло несколько минут.       Гарри приоткрыл один усталый глаз.       — Хватит на меня пялиться.       — Прости, — пробормотали они.       Он поднял голову с ещё одним вздохом и уставился на коробки со склянками.       — Это от тяги и синдрома отмены. Надо принимать по одному каждый вечер в течение месяца. Он сказал, первую неделю добавлять палец виски, вторую — через день, а последние две — только зелье. А вот это, — он скривился, — сон без сновидений.       — Ты сказал ему, что он с тобой делает? — спросила Гермиона.       — Ага, — мрачно ответил он. — Но он говорит, что это очень точная дозировка. Эффект не должен длиться дольше семи часов.       — О… это же хорошо? — осторожно предположила Гермиона.       Гарри пожал плечами.       — Мне нужно встречаться с ним каждую среду в шесть и в субботу в четыре. Он говорит, что вечерами мне следует быть среди людей. Посоветовал ужинать в Норе. Это нормально? — спросил он Рона. — Твоя мама не будет против?       Рон фыркнул:       — Конечно, это ненормально. Принимать гостей и кормить их? Мама же ненавидит это, правда?       Это наконец-то выжало из Гарри улыбку.       — Хотя, — продолжил Рон шёпотом, наклоняясь к нему, — Кикимер, небось, взбесится?       Так и было, когда Гарри сообщил ему об этом над грудой жареной курицы. Его нос сморщился, а уши поникли… но что он мог сделать, кроме как согласиться? Что он вообще мог когда-либо сделать?       Гарри и Рон после ужина играли в шахматы, пока Гарри осторожно потягивал своё зелье с добавкой. Хмурое выражение не сходило с его лица.       Гермиона не могла представить, насколько трудной будет каждая минута его существования в течение следующих… о, кто мог сказать, скольких дней.       Когда они разошлись по спальням, она крепко обняла его. Долго не отпускала — и он не пытался отстраниться

***

      На следующий день Гермиона попала в газеты. На фотографии была запечатлена её испуганная попытка сбежать со склада за секунды до того, как Тео потащил её обратно. Её глаза выражали взгляд напуганного животного.       «…По слухам, ищет жильё. Не всё ли так золотисто у знаменитого трио?»

***

      В средневековый период город Эксетер был важным религиозным центром. В то время была построена сложная система сводчатых подземных туннелей для подачи свежей родниковой воды в окружённый стенами город. Их полностью перестали использовать в 1901 году, оставив забытыми почти на столетие, и вновь открыли всего несколько лет назад как туристическую достопримечательность.       Однако это не означало, что была доступна вся сеть. Один тайный тоннель был магически расширен и превращён в популярную торговую зону для ведьм и волшебников.       Миссис Уизли отвела Гермиону на рынок Переулок Пещер в среду днём, и та застыла у входа, поражённая.       По разнообразию это напоминало весь рынок Камден, утрамбованный в один длинный коридор. А по атмосфере — обладал загадочной притягательностью восточного базара.       — Идём, дорогая, — поторопила миссис Уизли, совершенно не замечая изумления Гермионы.       К сожалению, вскоре обыденность шопинга взяла верх над всем остальным. Цены были умопомрачительными; ниже, чем пришлось бы платить в Косом переулке или в «Теско».       Она купила комплекты постельного белья белого, голубого, розового и сиреневого цветов. Купила толстое шерстяное одеяло. Купила коврики для ванной, салфетки и скатерть, полотенца для рук и кухонные тряпки.       Купила самый простой кухонный инвентарь, утварь и столовые приборы.       Её любимой находкой был фарфоровый чайный сервиз, стилизованный под синий китайский фарфор. На несколько секунд это показалось исполнением мечты.       Она купила шесть простых стаканов и четыре бокала для вина.       Купила большие круглые настенные часы и урну с летучим порохом. Купила жестяную коробку с ассорти чайных пакетиков       Когда они вернулись в Нору, миссис Уизли поспешила на кухню приготовить специально для Гарри пироги, в то время как Гермионе пришлось иметь дело с неожиданностью, увидев в гостиной Билла, Флёр, Андромеду и маленького Тедди с синими волосами.       Билл и Флёр устроились на диване, причём Флёр, усадив Тедди к себе на колени, ворковала и напевала ему по-французски. Взгляд Андромеды был прикован к внуку. Как всегда, она держалась собранно — спокойный, более мягкий отпечаток Беллатрисы… но при этом выглядела так, словно не спала ни единого дня в своей жизни.       — Здравствуйте, — сказала Гермиона, устраиваясь в кресле.       Они поприветствовали её в один голос, а затем погрузились в тишину, которая наступает между людьми, абсолютно не знающими, что сказать друг другу. Гермиона, по правде говоря, никогда не обменивалась с Андромедой и парой слов.       Единственным выходом было бы заговорить о погоде… но в этом не оказалось необходимости, когда у них был хихикающий, агукающий ребёнок, на которого можно смотреть.       Вскоре к ним присоединилась миссис Уизли, принеся коробку со старыми плюшевыми игрушками, и время пролетело, пока они наблюдали, как Тедди швыряет их через всю комнату.       Наконец вернулись Гарри, Рон, мистер Уизли и Перси, и все уселись за стол. Один стул превратили в детский стульчик для Тедди, но тот настаивал на том, чтобы сидеть на коленях у Гарри. Он не давал ему спокойно поесть, пытаясь ухватиться за его вилку, нос, очки — и Гарри, казалось, наслаждался каждой минутой.       — Как дела в приюте, Андромеда? — спросил мистер Уизли.       — Хорошо, — ответила она с улыбкой. — Сейчас у нас под опекой шестьдесят три ребёнка, и двадцать шесть отправятся в Хогвартс.       — Это замечательно, — сказала миссис Уизли.       — Правда, ваше Министерство ужасно медлит с поставками достаточного количества волчьего противоядия в Хогвартс, — добавила Андромеда, резко переводя взгляд с мистера Уизли на Перси. — Мне не нравится стучаться к Кингсли по каждому провалу, но, как есть, почти всё проваливается.       — Это потребует времени и денег, — наставительно возмутился Перси. — Отдел регулирования магических популяций…       Андромеда фыркнула.       — За последний месяц к нам поступает всё больше пожертвований. У нас достаточно средств, чтобы нанять частного производителя зелий и решить вопрос…       Тедди залепетал и шлёпнул своей крошечной ручкой по тарелке Гарри, и все рассмеялись, когда он стал размазывать еду по своему лицу.       — Я рад, что люди стали больше жертвовать, — сказал Гарри Андромеде, пытаясь убедить Тедди, что салфеток не стоит бояться. — Вы беспокоились раньше…       Она кивнула.       — В июне всё было совсем плохо. Я боялась разорить Драко — и что моя дорогая сестра сочтёт это актом мести.       Гермиона застыла… Затем медленно продолжила есть.       Миссис Уизли спросила Андромеду, не хочет ли та перебрать некоторые старые игрушки с их чердака для Тедди, и тема разговора полностью сменилась.       Гермиона потеряла интерес. Пирог с патокой был хорош.

***

      В десять часов прекрасным субботним утром она встретила Данкворта перед квартирой 33, Башня 2, Холм Стартистл. Он вручил ей ключи от квартиры, она передала ему мешочек с деньгами — и, наконец, настал счастливый миг их расставания.       Гермиона взяла с собой Гарри, и вместе они прошли из комнаты в комнату, меняя цвет стен на светло-голубой, который засел у неё в голове несколько недель назад.       Ну, чары накладывала она. Он следовал за ней, жуя шоколадную лягушку.       Час спустя появился Рон, неся горшок с мерцающим трепетливым кустиком.       — От мамы, — сказал он, а Гермиона расплылась в сияющей улыбке и понесла растение на балкон спальни.       Вернувшись в гостиную, она достала вещи, купленные в Эксетере; коробку с пометкой «кухня» и одну с пометкой «постельное», а также все коробки, привезённые из дома родителей.       — Итак, — сказала она, хлопнув в ладоши. — Одежда и бельё — в спальню, книги и зельеварение — в кабинет. И… о боже, Рон, осторожнее! Там целая полка книг! Держи ровно!       Она сделала вид, что не замечает, как они ухмыляются друг другу, левитируя коробки и выходя из комнаты. Она подхватила коробку с папками и свитками и последовала за ними.       Не было никаких сомнений, какую комнату она хотела обустроить первой. Конечно, кабинет-спальню без балкона.       Родители позволили ей снять со стены в Мельбурне всю книжную полку целиком, но из-за разницы в размерах комнаты ей пришлось аккуратно применить режущее заклинание и разделить её на четыре части, разместив вдоль двух стен.       Как раз когда она передвинула комод в спальню, в дверь постучали: прибыла мебель.       Ещё больше коробок с уменьшенными предметами скопилось в гостиной.       Постепенно кабинет начал складываться в цельное пространство. Пока Рон расставлял принадлежности для зелий в бюро, а Гарри размещал свитки и папки в шкафчике, Гермиона трансфигурировала кровать в полноценный письменный стол. В комнату принесли одно кресло, пуфик, настольную лампу и торшер. Она повесила занавески на окно за столом       — Здорово, — заметил Рон, когда они отступили и осмотрели результат. — Очень похоже на тебя.       Так и было — и ей это безумно нравилось. Она не смогла сдержать широчайшую, почти безумно счастливую улыбку. Стоя вокруг стола, они ели мясные пирожки, присланные миссис Уизли.       Назад к коробкам…       Рон заглядывал в одну из них, когда из камина вылетел длинный, толстый, похожий на таран предмет и с глухим ударом приземлился на пол.       — Чёрт побери! — заорал Рон, отшатнувшись, размахивая руками и вытаращив глаза от ужаса.       Через пару секунд из огня выскочили Тео и Драко.       — Привет, — жизнерадостно сказал Тео, держа огромный пакет с едой навынос. — Здорово, Гермиона. Я принёс тебе ужин.       Она улыбнулась:       — Спасибо, я…       — Какого гребаного, чёртового чёрта, Нотт?! — громыхнул Рон.       — В чём твоя проблема? — усмехнулся Тео.       — Что это такое? — Рон указал на цилиндр.       — А, это. Это подарок для Гермионы. — Правда? — Гермиона сияла.       Она двинулась к нему, но Тео преградил путь.       — Нет-нет, — укорил он. — Потом. В конце.       Рон был в ярости.       — Нельзя просто швырять вещи через камин! — бушевал он. — Ты чуть мне голову не пробил.       — Какую голову?       — Ты конченный придурок.       — Попало в тебя?       — Нет. Но было чертовски близко…       — О, Мерлин.       Тео вышел из комнаты. Рон бросился за ним, оставив Гермиону наедине с Гарри и Драко. Атмосфера тут же стала в сто раз более напряжённой.       Она посмотрела на Драко (стоящего у окна и смотрящего на переулок внизу) и на Гарри (очевидно пытающегося собраться с духом, чтобы заговорить).       — Я сожалею о своём поведении в тот вечер.       Драко бросил на него мимолётный, ровный взгляд.       — Уверен, что да.       — Я был не в себе.       — Что ж, поздно отзывать наёмного убийцу.       — Чего?       Драко закатил глаза.       — Забудь, Поттер.       Затем он снова повернулся к окну, а Гарри повернулся к ней. Она глубоко вдохнула и заставила себя вернуться в деловой режим.       — Давай обустроим спальню, Гарри? — Он кивнул и вышел. — Драко, не мог бы ты поставить эту коробку на кухню, пожалуйста? Это дверь прямо за тобой.       Она убежала, прежде чем он успел послать её к чёрту.       Всё прошло хорошо. Очень гладко, на её взгляд. В конце концов, в прошлом году она пережила настоящую агонию, пытаясь (и не сумев) извиниться перед Драко.       Тео и Рон были в спальне, всё ещё препираясь.       — …если на то пошло, Уизли, ты должен мне. Я спас тебя от гнева твоей бывшей девушки на днях…       — Ты запер меня в подвале!       — Ты представляешь, как Верити зла? Что ты сделал?       — Это не твоё гребаное дело.       Гермиона встала между ними, сунув простыни и одеяло в руки Тео, а занавески — в руки Рона.       Она поставила комод рядом с зеркалом, решив, что он послужит и местом для хранения, и туалетным столиком. С привычной лёгкостью она принялась заполнять ящики и гардероб, пока Гарри увеличивал и ставил второе кресло, тумбочку и настольную лампу.       Она развесила фотографии на стене.       Когда со спальней было покончено, Гарри и Рон ушли. У одного была назначена встреча с целителем Ашером, а другой выглядел откровенно раздражённым, так что она поблагодарила и обняла их обоих.       Она вернулась в гостиную, после того как аккуратно разложила туалетные принадлежности в ванной, и увидела, что — неудивительно — кухонная коробка осталась на том же месте на полу.       Но она была открыта. И Драко всё ещё стоял у окна, держа одну из её новых чайных чашек, из которой свисала бирка от одного из новых чайных пакетиков.       Она издала возмущённый и недоверчивый звук, и он посмотрел на неё с приподнятой бровью. Затем он сделал изящный глоток чая.       — Я привел тебя сюда, чтобы ты помог! — упрекнул его Тео из дверного проема.       Драко скривил губу и с небрежным, безразличным видом вышел из комнаты в коридор.       Затем Тео и Гермиона принялись за кухню. Она была такой маленькой, а предметов так мало, что на их расстановку ушло едва ли больше получаса.       Осталась только гостиная.       Кресла заняли своё место посередине. Она поставила две бутылки вина и четыре бокала в сервант: она решила, что это будет её винный шкафчик. Скатерть легла на обеденный стол, занавески — на окна, часы повесили над камином, а художественные репродукции в рамах развесили на единственной свободной стене.       Наконец Тео разрешил ей открыть свой подарок, который, совершенно очевидно, должен был оказаться ковром.       Развернув его, она обнаружила, что он сделан из глубокой ультрамариновой шерсти и покрыт сложным ромбовидным узором из белых нитей.       — Выкопал это из хранилища Ноттов, — сказал он. — Марокканский килим, кажется. Ручная работа. И прежде, чем ты начнёшь заикаться и краснеть, знай: мне куда приятнее, чтобы он был у того, кто его ценит, чем чтобы он пылился в тёмном сейфе. Ты будешь его ценить?       — Да. Каждый день. Он восхитителен.       — Хорошо.       — Спасибо большое.       — Пф.       Гермиона левитировала мебель, а Тео расстелил ковёр посередине комнаты.       И всё. Последний штрих. Её дом был готов. Она пошатнулась на ногах, на мгновение совершенно ошеломлённая, и Тео обнял её за плечи.       — Давай отпразднуем, — улыбаясь, сказала Гермиона. — Не хочешь немного вина?       — Звучит восхитительно. Но я ненадолго… у меня ужин с ma belle. И прошу прощения — нужно освятить твои удобства.       Она продолжала с восхищением рассматривать комнату в чудесном, мечтательном забытьи, которое было прервано раздражающим воспоминанием: где-то в её квартире бродил затерявшийся Драко.       Она нашла его в кабинете.       Он сидел в её кресле, положив ноги на её скамеечку, и читал одну из её книг при свете её лампы. Пустая чашка стояла на краю её стола.       — Знаешь, — громко окликнула она. — Ты, наверное, худший человек из всех, кого я знаю.       Он медленно поднял взгляд. Его лоб сморщился, когда он возвращался к реальности. Затем его взгляд остановился на ней.       — Что ты читаешь? — спросила она.       Он закрыл книгу и поднял её. «Фауст» Гёте.       — Тёмная сторона «Острия бритвы», не так ли?       Он лениво пожал плечами.       — Всё та же древнегреческая мифология, по сути.       — Я читала то, что Фауст писал об алхимии, зельеварении и астрономии, но в библиотеке Хогвартса не было ни одной книги о нём.       Она переступила с ноги на ногу, скрестила руки и прислонилась к косяку двери, пока Драко кивал.       — Вероятно, потому что Хогвартс — Дамблдор — решил, что амбиции — грязное слово. — Он посмотрел на обложку книги и провёл пальцем по краю. — Хотя, в данном случае…       — Да?       — Ну, Мефистофель был человеком, очевидно. Астрономом и алхимиком, во многом как Фауст. Они решили, что мантикоры поют глубокие, универсальные истины, пожирая свою добычу. Попытались заключить сделку с одной — сказали, приведут ей жирного, сочного человека, если она позволит им послушать её песню. Для Фауста это плохо кончилось. Мефисто выжил… но сбежал куда-то и больше о нём не слышали.       — Это, — она указала на книгу, — Наполнено куда большей сложностью и философией, чем заслуживает подобная байка.       — Да.       Он усмехнулся, как будто он не читал о муках бытия и действия. Он растянулся, скрестив лодыжки, словно у него нет ни единой заботы в мире.       Перед её внутренним взором вновь встал его перекошенный, злой взгляд в тот ужасный вечер в пабе.       — Зачем ты здесь? — резко спросила она. — Если ты и не собирался помогать.       Её тон нисколько его не смутил.       — Ты когда-нибудь успешно говорила «нет» Тео, когда он машет руками, без умолку тараторит и физически тащит тебя куда-то?       В этот момент подошёл Тео и едко заявил:       — Ты бесполезная заноза в заднице.       — Нет, это на самом деле ты.       Тео фыркнул.       — Ну, а теперь проваливай.       — С радостью.       Драко встал, подобрал чашку и книгу и прошёл мимо них обоих.       — Прошу прощения, — зашипела Гермиона и бросилась за ним. — Куда ты это несёшь?       — На кухню, очевидно, — ответил он.       — Я имею в виду книгу, очевидно, — проворчала она.       — Я её одалживаю.       — Кто тебе разрешил?!       Он усмехнулся через плечо.       — О, так теперь ты не хочешь одалживать мне свои книги?       Она резко остановилась, смотря ему вслед, когда он зашёл на кухню. Она резко развернулась к серванту и достала бутылку рислинга и два бокала.       — Я думал, ты уходишь, — рявкнул Тео.       Она оглянулась и увидела, что Драко снова устроился в кресле.       — Останусь на бокал вина.       — Нет, — парировал Тео. — Вино только для тех, кто внёс вклад.       — Я вношу вклад одним своим существованием, — высокомерно сказал Драко. — Я эффектный и притягательный.       Она собиралась прикончить его штопором.       Но в итоге она разлила три бокала вина.

***

      — Это место такое же милое и очаровательное, как и ты.       Гермиона ухмыльнулась, и улыбка расширилась от лёгкого, фруктового вкуса вина.       — Жаль, что у тебя нет автоматической раковины, — добавил Тео.       — И не нужно, — ответила Гермиона. — А вот говорящая дверь мне бы пригодилась. Я бы назвала её Тео-дверь.       Тео простонал — совсем не впечатлённый. Драко усмехнулся… и тут же покачал головой, словно пожалел об этом.       Этот смешок был единственной попыткой Драко принять участие в разговоре. Пока Гермиона и Тео устроились на диване и неспешно болтали, он вернулся к чтению — совершенно невозмутимый, лишь изредка отпивая из бокала, парившего рядом с ним в воздухе.       После первого бокала Тео поднялся и потянулся.       — Приятной первой ночи, — сказал он Гермионе. Драко он сказал: — Придурок. Останься сегодня у Андромеды.       — Не нужно повторять дважды.       Она, должно быть, выглядела озадаченной, потому что после того, как Тео прыгнул в камин, Драко счёл нужным объяснить.       — Он встречается с Луной после недели разлуки. Это будет… непристойно.       — Ах. Фу.       — Именно.       Она допила последний глоток из своего бокала. Его был уже пуст. Стоило ли… предложить ещё? Он определённо предпочёл бы уйти.       — Это всё твоя вина, — обвинил он.       Она вздохнула.       — И что на этот раз?       Покорность в её тоне заставила его ухмыльнуться.       — Твоя вина, что я видел и слышал вещи, которые оставили шрамы на всю жизнь. Ты свела этих двоих.       Гермиона расправила плечи, очень желая поставить его на место.       — Они встретились у музыкальной комнаты. Луна сидела на корточках у двери с удлинителем ушей и слушала, как ты играешь. Тео пришёл искать тебя. Ты их свел.       Он помолчал немного, переваривая эту информацию.       — Ну, чёрт, — пробормотал он. — И теперь меня за это наказывают. Грейнджер, мы можем разыграть этот разговор при Тео? Напомнить ему, что именно я — причина, по которой он не остался одиноким старым ублюдком, дрочащим себе в кулак.       Гермиона сморщила нос.       — Он не станет отдавать тебе должное. — Прежде чем он успел заговорить, она вскочила. — Ещё вина?       Он снова подумал, и кончик его языка скользнул, чтобы смочить губы.       — Конечно.       Она слышала, как он двигается… делает что-то… пока она разливала остатки бутылки по двум бокалам. Когда она обернулась, он стоял перед стеной в гостиной, с её книгой, прижатой к боку.       — Хочешь экскурсию? — спросила она, подходя и протягивая ему его бокал.       Он усмехнулся так, словно у него наготове была дерзкая шутка. Но в итоге он только сказал:       — Давай.       Ей было всё равно, что это Драко Малфой. Она горела желанием сделать это с тех пор, как впервые представила себе эту стену.       — Эта — Эдгара Дега. Я увидела её во время своей первой поездки в Национальную галерею. Я тогда училась балету и просто… влюбилась в эту картину.       Она бросила на него взгляд — и, как и ожидала, упоминание маленькой Гермионы-балерины вызвало у него самую нелестную улыбку.       — Ну, я была не очень хороша, поэтому бросила, — быстро пробормотала она. — Эта тоже из Национальной галереи. Я купила её после нашего первого года. Она напомнила мне Хогвартс-экспресс.       — Понимаю почему.       Он подошёл ближе и довольно долго вглядывался в «Дождь, пар и скорость» Тёрнера, а она тихо ждала позади. Когда он отклонился назад, она продолжила.       — Это гравюра на дереве с изображением Фудзи, Хироси Ёсида. Мне подарила её мама. Она ездила в Японию на конференцию и вернулась совершенно помешанной на японском искусстве.       Снова он некоторое время внимательно смотрел.       — Что, чёрт возьми, здесь происходит? — спросил он, когда они перешли к следующей раме.       — А, Леонора Кэррингтон. Как будто тебя бросили в середину фантастической истории, правда? Как будто ты прерываешь что-то удивительное. Посмотри, как смотрит та, с головой коровы. Даже название создаёт такое же ощущение… оно называется «И тогда мы увидели дочь Минотавра».       — Там что, происходит гадание на хрустальном шаре?       — Похоже.       — Что это за странное существо с лицом-лепестком? И собаки? Это ты танцуешь балет на заднем плане?       Она деликатно фыркнула.       — Очень смешно. Это сюрреализм. В него нужно погружаться, а не пытаться разобрать по полочкам.       — И тебе это нравится? — сомневаюсь спросил он. — Тебе нравится не анализировать что-то?       — Это немного похоже на то, как я чувствовала себя, когда внезапно оказалась в мире магии.       — Ты анализируешь магию до чёртиков.       Она рассмеялась.       — Да, ну… в какой-то момент я просто не могу остановиться.       Они перешли к следующей — тёмной, драматичной гравюре.       — Это сцена из «Божественной комедии» Данте; эпической поэмы о загробной жизни, — сказала она. — Тебе действительно стоит её прочитать. Первая часть, «Ад», — о путешествии через собственно ад. Это иллюстрация Гюстава Доре, изображающая Данте и Вергилия, выходящих из темного леса. Она такая… вызывающая. Я увидела её в томе в библиотеке и сразу же сделала ксерокопию. Э-э, это машина, которая работает как чары удвоения.       Она просто бросалась словами — наверняка ему было скучно. Как всегда, по его лицу невозможно было ничего понять.       — Иллюстрации в той книге тоже хороши, — насильно улыбаясь, сказала она ему. — Которую ты умыкнул.       Он приподнял бровь и протянул ей книгу.       — Грейнджер, я ведь не собираюсь её забирать, если ты прямо запретишь.       — Заткнись, — сказала она и вернула книгу обратно.       Последняя картина была абстрактной: тёмный фон был едва виден, покрытый мазками красного, розового, белого и оранжевого.       — Эту я купила в прошлом месяце в Сиднее. Автор — аборигенная художница Эмили Кейм Кнгваррейе.       — Что это?       — Это о Времени сновидений… об их предках и космологии. Я… прости. — Она посмотрела на него и виновато пожала плечами. — Не думаю, что смогу это всё хорошо объяснить.       — Как она называется?       — «История ямса».       — Почему?       — Кустовой ямс занимает очень важное место в их жизни. И, знаешь, даже если я не могу полностью понять эту картину, она мне очень нравится. Она такая захватывающая и…       Притягательная.       Она вернулась к дивану, села и наслаждалась вином, пока он оставался там, продолжая разглядывать картины. И сама сцена могла бы стать произведением искусства: высокий, прямой молодой человек в тёмной одежде и со светлыми волосами, прижимающий книгу и вглядывающийся в эклектичную галерею. А когда он обернулся — стало ещё лучше.       Он вернулся к своему креслу, положив книгу на журнальный столик, и откинулся назад… вызывая ещё один образ, который ждал, чтобы его нарисовали: бежевая обивка, угольно-серая одежда. Бледная окраска на тёмном коне. Светло-жёлтое вино и светло-серые глаза.       — Я встретила женщину во время путешествия, — сказала Гермиона. — Из числа коренных народов, и… она смотрела на меня так, будто понимала, что я волшебница.       Она говорила — а значит, он смотрел на неё. Смотреть на него, когда он смотрел на неё, было сложно.       — Она рассказала мне все эти истории — истории «Времени сновидений» — о силах, которые были у их предков… о природе и животных…       — Магия существует очень давно.       — Знаю, — сказала она, вращая вино в бокале, раздумывая. — Но это заставило меня задуматься о языке магии…       — Ты сейчас опять собираешься её анализировать?       Она сдержала улыбку.       — Да.       — Продолжай, — снова сказал он.       Ей было всё равно, что это Драко Малфой. Ей нужно было провести этот разговор с кем-то, кроме себя самой.       — Заклинания так произвольны, не правда ли? Мы выбрали латынь для наших заклинаний, но они не то, на что реагирует магия, верно? Магия отвечает на намерение. Так что, когда я говорю «акцио», предмет полетит ко мне, потому что я его призвала, а не потому, что я сказала это конкретное слово.       — Ты призвала его, используя это слово. Это инструмент, как твоя палочка.       — Я могу творить магию без палочки и без слов. Название заклинания — это, по сути, аксессуар.       — О чём ты думаешь, когда призываешь что-то без слов? Что ты говоришь в голове?       Она отхлебнула вина и вздохнула.       — Акцио.       — Призови книгу.       — Что?       Внезапно её полностью выдернули из момента… Палатка в окружении снега. Гарри. «История магии»…       — Призови её, — сказал он, кивнув подбородком в сторону «Фауста». — И не говори… э-э, не думай «акцио». Пусть сила намерения творит свою магию.       Нахмурившись из-за его ухмылки, она поставила бокал, села ровно, скрестила ноги и обхватила колени руками. Она уставилась на книгу и сделала глубокий, концентрирующий вдох — так же, как тогда, когда впервые пыталась колдовать без палочки в спальне. Тогда она чувствовала себя Матильдой Вормвуд — а у Матильды не было никаких напыщенных заклинаний. Это было просто… опрокинуть… Опрокинуть…       Иди, — уговаривала она книгу. — Иди.       Ничего.       Иди сюда, — взмолилась она, представляя магию светящимся щупальцем, которое тянется и хватает книгу.       Иди сюда иди сюда иди иди иди-иди-иди-иди-иди       Она пыталась чёрт знает сколько времени. Он терпеливо молчал.       — К чёрту, — прошипела она и откинулась на диван. Она посмотрела на свой бокал и подумала «акцио», и он влетел ей в руку.       Драко был излишне самодоволен.       — Почему твоя метла поднимается, когда ты говоришь «вверх»?       — Это не так просто.       — Ещё как просто, ты… О.       Она дико покраснела и отвела взгляд от его нелепой усмешки. Она не могла поверить, что он снова затронул… это… и, Боже, Гермиона. Формулировка.       Приливы тепла пронеслись по ней, пока она размышляла, что же именно потребуется, чтобы это случилось. Что, если она подойдёт к нему и проведёт рукой по его бедру…       — Незрелый придурок, — пробормотала она.       Он тихо усмехнулся.       Она могла бы сесть ему на колени и провести пальцами по его торсу вверх и вниз… по бокам его шеи…       Ей понадобилось допить вино, чтобы хоть немного унять пересохшее горло.       — Это что-то вроде вопроса о фениксе и пламени, — сказал Драко.       — М? — Её сердцебиение сбилось. Он смотрел на неё ожидающе, и она понятия не имела, о чём он.       — Тебе же не нужно читать мне лекцию по истории, — продолжил он. — Ты можешь проследить магию в этом регионе до Поллады и Стоунхенджа и всего того… и ты можешь проследить этимологию нашего текущего набора заклинаний до друидов, древних кельтов и римлян. Мы смогли правильно использовать магию, только когда у нас появились заклинания. Язык магии гораздо сильнее, но похож на язык речи. Установлено, что «акцио» призывает вещи… поэтому так и происходит. Как мы решили, что «напыщенный» означает напыщенный, а «стерва» — стерва.       Она снова была собой.       — Это не феникс и пламя, потому что магия, очевидно, появилась раньше. Это как— О! — от возбуждения она подалась вперёд и едва не свалилась с дивана. — Как в «Фаусте», когда он изменил Евангелие от Иоанна: «В начале было Деяние». Сам акт магии намного древнее словесного заклинания. Поэтому у детей случаются неконтролируемые всплески магии, верно? Намерение и эмоция. И, — добавила она, подняв руку, когда он собрался возразить, — раз уж мы говорим о словах и значениях: я могу предложить тебе множество слов для выражения одного и того же намерения. Придурок, засранец, кретин, мудак и так далее.       Он наклонился вперёд, опершись локтем о бедро, и сделал уверенный глоток вина, словно кинозвезда.       — Есть огромная разница между тем, чтобы что-то сказать или сделать, и тем, чтобы творить магию. Магия — это не просто действие… это сила внутри тебя. Она физиологична. Ты учишься ею управлять, но в то же время тело регулирует её и держит под контролем — так же, как кровь, органы, гормоны и всё остальное. Оно чертовски крепко её держит. Да, дети подвержены неконтролируемой магии, но дети также писают и какают в штаны.       — Значит, взрослый со слабой или нестабильной конституцией тоже может стать жертвой неконтролируемой магии? — спросила она.       — Бывает постоянно, — отшутился он. — Заклинания дают твоей магии цель и направление. Сила твоего намерения — это просто… аксессуар. И, кстати, заклинание очень важно. Ты никогда не пробовала неизвестное заклинание? Оно сделает то, что должно, даже без помощи твоего великолепного намерения.       Он выглядел весьма довольным, но… остались ли у него шрамы от того ужасного неизвестного проклятия?       — Мне сложно это уложить в голове, — призналась она. — Что слово или фраза диктуют магию. В мире тысячи культур; около семи тысяч языков и диалектов. У каждого, должно быть, есть своя версия всех заклинаний. Если я выучу, эм, китайскую или тагальскую версию «акцио», я смогу использовать их, чтобы призывать вещи?       — Стоит попробовать. С зельеварением всё то же самое.       — Что ты имеешь в виду…       — Это магия, Грейнджер. Ты достаточно долго с ней. В неё нужно погружаться, а не анализировать.       Она фыркнула со смешком, чувствуя, как плечи опускаются. Он допил вино и посмотрел на камин, переменив позу, как будто собирался встать…       — Хочешь что-нибудь поесть? — выпалила она.       Он смотрел на неё безразлично.       — Ну… Тео принёс много еды, — пробормотала она. — Не то чтобы ты мог нормально поесть дома, с учётом всей этой непристойности… и… и уже давно время ужина прошло.       Он был беспощадно развеселён.       — Первая ночь в твоей квартире, и ты уже паникуешь при мысли остаться одной?       — Нет, — поспешила она. — Я хочу знать, что ты имел в виду насчёт зельеварения.       — Понятно.       — У меня есть ещё бутылка вина.       Он прижал язык к внутренней стороне щеки, раздумывая. А потом…       — Ладно. — Он встал. — Я на минуту в уборную.       — Хорошо.       В ту же секунду, как он вышел из комнаты, она вскочила и рванула на кухню. Мысль о том, что за один вечер она прикончит обе бутылки вина, её не волновала; не волновало и то, что она сейчас накрывает на стол для себя и Драко… Малфоя…       Она плотно сжала губы, потому что внутри уже поднимался истерический смех — ей было всё равно, если только это означало, что вечер ещё не закончится.       Она поставила на стол две тарелки и выложила шесть сэндвичей — именно столько, сколько, по мнению Тео, ей понадобилось бы для ужина. Потом вернулась к буфету. Он вошёл в комнату в тот момент, когда она вынимала пробку из бутылки пино нуар, и, хотя она не поднимала глаз, у неё было ощущение, будто она видит каждое его движение. Она заметила, как он замер в дверях. Слышала, как он дышит. Слышала, как моргает.       Он подошёл и остановился рядом. Она уловила его запах — лёгкий, утончённый, такой, что хотелось вдохнуть глубже. И чувствовала его тоже. Чувствовала, как отдельные молекулы воздуха касаются его прежде, чем достигнуть её, как они искрятся и шипят по коже, словно пузырьки газированного напитка.       Она подтолкнула его бокал по поверхности буфета, не поднимая глаз. Его пальцы изящно сомкнулись вокруг ножки       — Спасибо, — сказал он и отошёл.       Она закрыла глаза и сделала стабилизирующий большой глоток воздуха… за которым последовал стабилизирующий большой глоток насыщенного, сухого вина.       Он сел на стул, который выбрала бы она, лицом к комнате, спиной к стене. Она села напротив него и… что ж, увидела ещё один потенциальный портрет. Портрет молодого человека на гладком бледно-голубом фоне, который подчёркивал голубые оттенки его потрясающих глаз.       Они взяли по сэндвичу.       — Итак, — прохрипела она, откашлялась и продолжила, — Что ты имел в виду, когда сказал, что с зельеварением всё так же?       И вот он… опять ест. Снова. Ей пришлось просто сидеть и смотреть, как он элегантно жуёт.       Когда его рот освободился, он сказал:       — У разных культур свои рецепты зелий.       — Верно, — кивнула Гермиона. — Как китайская медицина, аюрведа, Нвоти…       — Нет. Я не говорю об эзотерических системах. Я о том, что существует, скажем, около десяти способов сварить Уменьшающее зелье. И минимум четырнадцать — сыворотку правды. Разброс — от замены пары ингредиентов… до полной смены состава и метода       — В зависимости от того, какие ингредиенты легкодоступны?       Он снова жевал. Она отвлечённо откусила от своего сэндвича и ждала.       — Да. И… контекста, пожалуй. Необходимость — мать изобретений. Интересно сравнивать свойства выбранных ингредиентов в разных культурах. Даже если это кажется невероятным, совершенно разные сочетания могут дать почти идентичный результат. Всем нужен способ вылечить простуду. Используй то, что есть. Исправляй так, как умеешь. Назови это Бодроперцовым зельем или Baridi Iondoke.       Она вопросительно посмотрела на него. Он сделал глоток вина.       — Суахили, — уточнил он, пожав плечами. — У меня есть книга об этом; она чёртовски огромная.       — Значит, Снейп был строг и дотошен просто из вредности? Он ведь ни разу не намекнул, что…       Драко отмахнулся от этого.       — Ты действительно думаешь, что было бы разумно поощрять эксперименты в классе с Лонгботтомом? Уизли? Финниганом?       — О, как будто твои друзья все были гениями.       — Снейп дал мне эту книгу.       Драко потянулся за ещё одним сэндвичем. Гермиона откинулась на спинку стула. Они помолчали некоторое время, и она медленно потягивала вино, наблюдая, как оно переливается, как гранат, при свете ламп.       — Драко? — осторожно начала она, пока он поднимал вторую половину своего сэндвича.       — Да?       — Какова позиция чистокровных по отношению к другим культурам? Особенно… своеобразным?       Его губы опустились, прежде чем он спросил:       — В каком смысле?       Гермиона поджала губы, колеблясь, возможно, слишком долго. Она хотела полностью сформулировать вопрос в голове, прежде чем говорить.       — Ну? — настаивал он.       — Ты… уже знаешь, что между чистокровным превосходством и маггловским элитизмом есть параллели. Расизм, сексизм, — она бросила на него острый взгляд, — классовость. Разделяют ли они также узкий взгляд? То есть… жёсткое презрение к другим культурам, признание их низшими, нецивилизованными, варварскими…?       Он вытер пальцы салфеткой и, как и она, откинулся на спинку. Он выглядел не таким раздражённым, как раньше, но на его лице была странная хмурость. Она предположила, что он, должно быть, никогда об этом раньше не задумывался, и он тоже, казалось, тщательно строил свои предложения, прежде чем озвучить их.       — Ты ведь не о примитивном патриотизме, когда нужно заявить, что Англия всем надерёт задницы в квиддиче?       — Очевидно, нет.       Он прикусил губу и посмотрел вдаль.       — Предполагаемая основа чистокровной идеологии — сохранение сильной и… чистой магии. Существуют культуры куда более древние, чем наша, с корнями и практиками, сформировавшими магию такой, какой мы её знаем. Священные двадцать восемь помешаны на коллекционировании тотемов и артефактов. Они водружают их на пьедесталы, выставляют напоказ… — Он смочил губы и перевёл взгляд чуть ближе. — Однако пригласить на ужин кого-то даже отдалённо другого… это… неперевариваемо.       Во рту у Гермионы разлилась отвратительная горечь. Она допила вино. То, как он произнёс «неперевариваемо», заставило кожу покрыться мурашками.       — Так я и думала, — коротко сказала она. — Ты закончил? — Она жестом указала на еду.       — Да.       Она отнесла их тарелки и оставшиеся сэндвичи на кухню. Там она сполоснула их вручную, чтобы продлить время. Вытерла и сложила в шкаф, и наложила сохраняющее заклятье на остатки.       Когда она вернулась в другую комнату, он снова сидел в кресле и читал. Она отнесла их пустые бокалы к серванту и, обернувшись, обнаружила, что он смотрит на неё.       — Я сейчас вернусь, — пробормотала она.       Странная раковина, странные краны, в странной ванной, в странной квартире. Она побрызгала странной холодной водой на лицо. Странный ужин с… срази-меня-наповал… странным спутником. Неужели ужинать с ней — неперевариваемо?       Слишком много странностей за одну ночь для одной девушки.       Она вытерла лицо своим странным новым полотенцем.       Неперевариваемо.       Она наполнила им обоим бокалы и левитировала их — и бутылку — на журнальный столик. Она решила сесть на новый — странный — прекрасный ковёр… проводя руками по замысловатому узору, откинувшись на сиденье дивана, пытаясь успокоиться…       Ей нужно было услышать от него что-то хорошее. Что-то, что снова сделает его голос приятным.       Драко закрыл книгу и настороженно посмотрел на неё.       — Ты бы подписал отказ от своей души ради мгновения абсолютного, совершенного удовлетворения? — спросила она, наблюдая, как его пальцы сжимаются на обложке.       Настороженность сменилась злобой.       — А ты? — огрызнулся он.       Она покачала головой.       — Не после прочтения этой поучительной истории.       — Вся моя жизнь — поучительная история.       — Человек ошибается до тех пор, пока он стремится, верно? — добавила она.       Он отвернулся, уставившись в камин. Она подумала, что он может спонтанно нырнуть в него.       — Я переформулирую, — спокойно сказала она. — Ты бы сознательно пошёл на такой договор?       — Не после этой поучительной истории, — передразнил он.       Гермиона сделала глоток и уставилась на ромбовидный узор у своей ноги. Затем она услышала, как он вздыхает, глубоко и тяжело. Когда они снова посмотрели друг на друга, его вид был как-то одновременно покорным и решительным. Его брови были опущены и прямы как стрелы, челюсть сжата. Он провёл пальцами по волосам.       — Ладно, Грейнджер, — выплюнул он. — Я подчинюсь твоей хреновой попытке тонкого вторжения. Но позволь мне снова предупредить — не моя проблема, если тебе не понравится то, что ты услышишь. Я не собираюсь оправдываться, развлекать твои самонадеянные вопросы или позволять тебе, чёрт побери, анализировать меня, как персонажа из книги. Я расскажу тебе, что случилось, и тебе придётся это пережить.       Он направил разговор в неожиданное русло. Она почувствовала жадное, почти извращённое удовольствие, следуя этому направлению.       — Довольно много оговорок.       — Они необходимы, когда ты замешана.       — Ладно.       Драко сделал глубокий глоток. Он был бледен, как в финальной битве. Какая-то её часть чувствовала себя ужасно из-за того, что она его к этому подтолкнула… но она была куда меньше той, что жаждала услышать всё, что он решил, будто она хочет услышать.       Он уставился на одну из ножек журнального столика и начал говорить медленным, тщательно выверенным темпом.       — Меня заклеймили двадцать восьмого июля, в десять вечера. Моя мать сидела на стуле посреди чёртовых руин гостиной, которую она так долго и старательно обставляла… Тёмный Лорд, и я стояли перед камином. Он сказал мне, что я восстановлю честь имени моей семьи, что он освободит моего отца из тюрьмы, как только я выполню задание. «Разве ты не горд, Драко? — спросил он. — Разве это не привилегия?» А его мерзкая змея в это время обвивалась вокруг стула моей матери и шипела. Это проклятое шипение. Думаю, я буду слышать его вечно. И, Мерлин, метка — это было больно. Я не знал тогда, но это было почти так же херово, как проклятие Круциатус, или что бы там Поттер со мной ни сделал, чтобы разрезать меня.       Его правая рука дёрнулась к левой — непроизвольно. Потом он вспомнил, что держит бокал, и вместо этого сделал глоток.       — Сначала я думал, что справлюсь. Убью этого самодовольного старика, выслужусь — а потом, когда никто не смотрит, уберусь к чёрту из страны вместе с родителями. У меня был план. Нужно было просто надеть шоры и довести дело до конца, но… Чёрт, — выплюнул он. — Ничего не вышло. Я не смог починить шкаф.       Он вдохнул и начал говорить очень быстро.       — Я ненавидел всех. Я… тонул в мизантропии. Я ненавидел Тёмного Лорда. Я ненавидел Снейпа — за то, что он был повсюду, всё время. Я всей душой презирал Дамблдора. Я ненавидел Горбина, ненавидел всех этих жалких профессоров, которые думали, что отработки для меня хоть что-то значат. Я ненавидел свою безумную тётку, ненавидел Долохова, Рабастана, Яксли и Сивого. Я ненавидел отца — а иногда и мать; я ненавидел Паркинсон, ненавидел Блейза. Крэбб и Гойл были омерзительны. Я ненавидел Поттера. И тебя… о, тебя я ненавидел. То, как ты обвила Тео вокруг пальца… я ненавидел… ненавидел это. Но я не ненавидел Тео. Я не ненавидел мать — даже тогда, когда ненавидел… если это вообще имеет смысл. Я не ненавидел Баха, или Шопена, или Равеля, или Шумана. Я не ненавидел герра Дитриха — моего жалкого старого преподавателя фортепиано — за то, что он тайком развращал меня маггловской музыкой. За этот год я понял, что не ненавижу Достоевского, или Вудхауза, или…       Он остановился и посмотрел на неё с пустой обидой.       — Зачем ты прислала мне те книги?       — Это делало Тео счастливым, — хрипло прошептала она. — Зачем ты принял их?       — Потому что знал, что умру.       Ей захотелось забрать вопрос обратно. Он усмехнулся и снова уставился на ножку столика. Его голос вновь стал медленным и выверенным.       — На рождественских каникулах Тёмный Лорд позаботился о том, чтобы я понял, насколько он недоволен моими «успехами». Он заставил мать смотреть. После этого я…       Он остановился, чтобы перевести дыхание.       — В первый раз, когда я пошёл к Дамблдору, он не пустил меня дальше двери. Он вызвал Снейпа… и я был убеждён, что он пытается меня убить, надеясь, что Снейп доложит Тёмному Лорду. Так что я вернулся к шкафу. Устроил чёртову неразбериху с отравленной медовухой. Потом я получил письмо — мне сообщили, что мать пытали несколько часов. А немного позже я истекал кровью на полу в туалете. После первого периода жгучей, адской боли… это оказалось первым облегчением за очень долгое время. Я провалялся без сознания целых три дня. Это был второй раз, когда я пришёл к Дамблдору. «Ничего не говори, Драко. Это ради твоего же блага». И он просто ушёл. Такое чувство, будто он нарочно провоцировал меня прикончить его на месте. Так что, — он пожал плечами, — я вложил душу в починку шкафа. И у меня получилось. Я это сделал. У нас уже была милая беседа о ночи на башне, не так ли? Нет нужды повторяться. — Он указал на бутылку вина. — Там ещё есть?       — Э-э… Немного, — пробормотала Гермиона. — Бери.       Он вылил остатки из бутылки в свой бокал.       — Мы со Снейпом прятались в его подвале неделю. Когда я вернулся дом… в Мэнор, Тёмный Лорд уже ждал меня. Поскольку мне удалось провести Пожирателей в Хогвартс, он меня не убил… но я всё равно провалился. Великолепная ночка. Через два дня отец сбежал из Азкабана и сказал мне, что всё будет хорошо. Он пообещал. И тогда я понял, что верю твоему слову — что ты защитишь Тео — больше, чем верил отцу уже много лет. Грёбаный кусок дерьма, правда?       Смех Драко был похож на разбитое стекло. Презрение на его лице резало, как осколки.       — Тем летом у нас было много гостей. Пара работников министерства — замученных и обращённых, или под Империусом, которых потом отправляли обратно. Но в основном это были маглорождённые, осмелившиеся выйти из-под контроля. Их привозили, кидали в подвал на какое-то время, избивали, пытали, скармливали змее. Снова и снова. Все они в итоге оказывались у змеи.       Он закрыл глаза. Его рука дрожала, когда он подносил бокал к губам. Если она думала, что он выглядел бледным раньше…       — Олливандера схватили, пытали… допрашивали… снова пытали. Однажды они поймали Чарити Бэрбидж — за какую-то проклятую статью. Она тоже пошла к змее. В течение следующей недели я разыскал и прочитал всё, что она когда-либо писала. Через три дня они привели Мадлен Хекст. Она… выглядела как чья-то чокнутая бабушка. На мантии у неё были, мать его, ромашки. Выяснилось, что она прятала маглорождённых на чердаке и помогала им перейти границу. И сама была полукровкой. После примерно дюжины круциатусов её бросили в подвал. Ха. Она быстро подружилась с Олливандером. Они вели себя так, будто были в отпуске… который иногда прерывали пытками. Она сказала, что обожает имбирное печенье — живёт ради него. Я принёс ей немного. И… Петтигрю… он… застал её… с печеньем.       Он прижал ладонь к глазам и говорил, не убирая руки.       — Они… разорвали ту старуху. Они… изрезали её. Вот чего заслуживает вор.       Он провёл рукой по лицу, обнажив глаза, состоящие из чистого опустошения. Они переполнялись виной, сожалением и ужасом.       — В тот вечер я аппарировал к тёте Андромеде. Не ожидал ворваться на свадьбу, но… — Он пожал плечами и выпил вино. — Тебе нужно слышать больше, Грейнджер?       — Нет, — сразу же выдохнула она. — Нет, я… Нет.       Наступила тишина. Внутри Гермионы всё ныло и скручивалось самым ужасным образом… как телевизионные помехи и змеи. Он не переставал сверлить взглядом ножку стола, но его бледность сменилась тусклым румянцем. Он выглядел смущённым и пристыженным.       — Мне жаль, — пробормотала она.       Он поднял взгляд и безрадостно усмехнулся.       — Извинения от тебя и Поттера? У меня что, день рождения?       У неё ещё оставалось вино в бокале, и она допила его.       — Я не извинялась. Хочешь немного воды? — спросила она.       Он растерялся.       — Да. Э-э, пожалуйста.       Она прошла на кухню и, наливая воду в два стакана, сделала несколько дыхательных упражнений. Стояла у раковины и считала до четырёхсот. Ему, вероятно, тоже нужна была пара минут, чтобы прийти в себя. Она почти не сомневалась, что теперь он уйдёт.       Ах, с ним всегда была эта мучительная двойственность чувств. Агония на его лице вызывала непреодолимое желание прикоснуться к нему… но что-то подсказывало, что прикосновение будет катастрофой. Для неё. Для этого гудения в нервах.       Когда она вернулась с водой, он стоял перед картинами снова; перед дочерью Минотавра.       — Здесь ещё и раздавленная роза есть, — пробормотал он. — Я не заметил раньше.       — Да, — сказала она. — И облака, и звёзды наверху. Будто они проносятся по картине.       Если бы она могла взять его за руку и прыгнуть в любую из этих картин, она бы сделала это. Стал бы он танцевать с ней, как Мэри Поппинс и Берт? Он переступил в сторону и безучастно уставился на Фудзи. Она сдерживала язык добрую часть времени… пока больше не могла.       — Можно я задам вопрос?       — Ради Мерлина, — проворчал он.       Он вернулся к креслу и осушил стакан воды целиком.       — Ты можешь сказать «нет», — сказала Гермиона, устраиваясь на ковре.       — Самое скользкое в вопросе «можно ли задать вопрос» — это то, что ты знаешь: я всё равно буду о нём думать. Особенно после… — он махнул рукой и нахмурился.       — Значит, можно?       — Пошла ты, Грейнджер. Спрашивай.       — Почему ты был так… настойчив… в том, чтобы я тебя поблагодарила?       Он определённо покраснел. И совершенно точно выглядел смущённым.       — Уф, — простонал он. — Я… паниковал. Это действительно не нужно обсуждать. Но разве не вежливо благодарить кого-то, когда он спасает тебе жизнь?       Гермиона не принимала это.       — Паниковал? О чём ты?       Он фыркнул и уставился в потолок — его глаза были такими красиво округлыми, когда он смотрел наверх.       — Мне нужно было, чтобы ты помнила, что я спас тебе жизнь. На случай, если ты решишь сказать Тео, что ему больше не стоит со мной общаться.       — Что?! — выпалила она. — Ты с ума сошёл?       — Он слушает тебя, ясно? Ты могла легко настроить его против…       — Ты точно сошёл с ума! Тео?! Ты правда думал, что Тео Нотт просто… выкинет тебя?! Он называет тебя братом!       — Да, ну…       Боже, он был такой красный, что она хотела рассмеяться. Это было невероятно мило.       — Драко, — она запнулась. — Ты… я имею в виду… что?       — Просто заткнись, ладно? Я тогда ни в чём не был уверен. А ты и твоё странное влияние на него только усугубляли всё. Ты хоть представляешь, сколько раз я хотел столкнуть тебя с самой высокой скалы, какую мог найти… но сдерживался, потому что Тео это бы не понравилось? Мне приходилось повторять это себе бесчисленное количество раз за последний год. И не так давно это звучало, как «Тёмному Лорду это бы не понравилось». Понимаешь, насколько это трагично?       Мистеру Рейнджеру это не понравится, Йоги.       — У меня это было «ради Тео», — сказала она и прикусила губу, потому что была на грани смеха.       Его медленная ухмылка наконец развернулась — давая ей разрешение тихо рассмеяться.       — Ему бы твой вариант понравился куда больше.       — Показательно, не так ли, что ты превратил его в монстра, а я — обожествила. Очевидно, я больше достойна его дружбы.       — Или это просто привычка. Я привык бояться монстров, а ты — служить правильному делу.       — Я тоже боюсь монстров, Драко.       — Молодец.       — И ты служил правильному делу.       — Я знаю.       — Кающиеся, узрите лик искупления…       Он вопросительно приподнял бровь. (Очень-вопросительно-и-подозрительно)       — Боюсь, я испортила тебе конец «Фауста», — пожала она плечами.       — И как выглядит лик искупления? — спросил он. Что ж, разве это не был самый замысловатый вопрос, который ей когда-либо задавали? Как она должна была на него ответить? Она могла бы скорее уставиться в его глаза, определить их точный оттенок серого и изменить цвет своих стен.       — Думаю, для каждого он разный, — уклончиво сказала она. — Для меня… это лицо моей матери на закате, на берегу реки… пока она говорит мне, что простила меня.       Он выглядел задумчивым несколько минут, постукивая длинными пальцами по колену.       — Жаль, что у меня не было шанса сделать то, что сделала ты.       Её улыбка исказилась.       — Легче сказать, чем сделать.       — Как и большинство вещей, Грейнджер.       — О, прости за банальность.       — Второе извинение за день. Надо же.       Она нахмурилась, а затем вернулась к прежней мысли:       — Легко сказать, но я не жалею. Люпин сказал мне, что в их районе планировалось нападение.       — Да.       — А как Тео рассказал тебе про него и Луну?       Драко отпрянул, моргнув — взгляд говорил: с какого, чёрт возьми, это вообще взялось?       — Мне было любопытно, — сказала она беспечно. — Но Тео не особо распространялся.       Это вызвало у него ещё одну медленную ухмылку — она следила за ней очень внимательно       — Когда я проснулся, излеченный от проклятия Поттера, я не увидел свою плачущую мать или строгую старую каргу.       — Мадам Помфри не карга!       — У моей кровати стояла девушка с овощными серьгами, и первое, что я услышал, — что мне стоит носить с собой слюну гномов для безопасности. Не желаю ли я немного?       — Луна совсем не умеет мягко вводить людей в свои странности, да?       — Совсем. Поэтому я спросил: «простите, а вы, блядь, кто?» Прежде чем она успела ответить, вбежал Тео — весь взъерошенный, позвал Помфри, началась куча диагностической херни… но, в общем. После всего этого Луна сказала, что моя аура прекрасна, как яичный желток, и просто… уплыла, словно призрак. И я спросил Тео — «какого, мать его, чёрта эта сумасшедшая делала у моей постели?» И он становится фиолетовым и говорит: «Она моя девушка». Сначала я подумал, что он надо мной издевается, но потом…       — Ты рассмеялся, — улыбнулась Гермиона. — Сильно. Я это слышала.       Именно тогда, в тот момент, её окутало нежное чувство удовлетворённости. Оно накрыло её, как мягкий, ранний утренний морской бриз. Он всё ещё был погружён в воспоминание, слегка усмехался, выглядел совершенно уютно в бежевом кресле. Она улыбнулась ему, креслу, пустым бокалам на столе… прекрасному ковру… своим стенам… лёгким занавескам на окне, которые принимали едва заметный серо-сепиевый градиент, так как…       — Драко, — она прошептала с широко раскрытыми глазами. — Уже утро.       Шок пробежал по его лицу, и он застыл, ошеломлённый… затем он резко обернулся, чтобы взглянуть на окно, и остался застывшим. Она сжала губы, ожидая, когда он обернётся.       Он повернулся с тихо обеспокоенной хмуростью, медленно моргая. Губы его были чуть приоткрыты, взгляд расфокусирован. Он был загадкой рассвета.       А когда он встал, то наградил её сдержанным кивком и слегка ехидным, почти шёпотом произнесённым:       — Ну что ж. Прощай.       Она тоже поднялась и смотрела, как его спина движется к камину; силуэт, подсвеченный аркой.       Часы показывали двадцать минут шестого.       — Хорошего дня, — окликнула она.       Он оглянулся через плечо и одарил её косым, насмешливым взглядом — как солнце, выглядывающее из-за горизонта. Потом исчез, и она осталась одна в тишине.       Гермиона прошла в свою спальню, где занавески, скользящие по стеклянной двери балкона, были пропитаны тем же градиентом. Край каждой поверхности в комнате был очерчен рассеянным лиловым сиянием. Она вышла на балкон, вздрогнув от внезапной прохлады раннего утреннего воздуха. Звёздчатый чертополох на самой вершине холма был золотым.       Оставив дверь открытой, она снова вошла в спальню и остановилась перед зеркалом. Её лицо было розовым, глаза яркими; она совсем не выглядела так, будто провела бессонную ночь.       Она села на новую кровать, наблюдая, как новые занавески колышутся с рождением нового дня.       Обустройство квартиры ощущалось как подготовка декораций для спектакля.

      Взрослая жизнь Гермионы Грейнджер: путешествие по непостижимым мирам.

Акт 1. Сцена 1: Затянувшийся вечер с Драко. Совершенно безумно. И до невозможности захватывающе.