С места на место

Ханджи отошел куда-то далеко вперед, и я подумала, что мне нужно его окликнуть или догнать, но вместо этого почему-то я стояла и смотрела на девушку передо мной, почти не моргая. Она была высокой, худощавой и крепко сложенной, однако в ее фигуре были хорошо заметны женственные изгибы. Я даже удивилась, как сразу не признала в ней женщину. Наверное, сыграло роль причудливое освещение в отсеке, которое заставляло тени выделывать трюки на одежде. Я даже не была уверена, пыталась ли она хоть когда-то делать вид, что она парень. Почему-то на ум приходила мысль о том, что мешковатые брюки и явно великоватая ей рубашка были на ней не для того, чтобы скрыть фигуру, а просто потому что ей было так удобно. В самом деле, в котельной нет смысла работать в платье… Я бросила мимолетный взгляд на свое платье и подумала о том, что оно, должно быть, запачкается или уже запачкалось. Однако эта мысль ускользнула прочь так же быстро, как и появилась. Сейчас я рассматривала девушку из котельной и чувствовала неопределенную смесь эмоций. Я была поражена, изумлена, мне казалось, что определенно должна быть история, из-за которой эта дама оказалась здесь, но двигало мной сейчас не журналистское любопытство. Скорее сострадание, сочувствие, потому что такая история не могла быть простой и счастливой. Так мне казалось, так говорила моя интуиция. Я подумывала о том, что, наверное, лучше бы мне молчать, но ошеломленность тянуло как-то выразить, она просилась быть высказанной, и слова удержать мне было куда сложнее, чем сохранить на лице достаточно спокойное выражение. - Но… как так? - вырвалось у меня, и я снова уставилась на незнакомку. Она приподняла четкие черные брови и угрюмо ответила вопросом на вопрос: - Что? Я развела руками, забегав взглядом по покрытому угольной пылью полу. - Вы… здесь… - произнесла я неопределенно, где-то на фоне удивляясь тому, куда подевалось все мое журналистское умение строить складные фразы. - Это же… это же очень тяжелый труд, и… Договорить я не успела, девушка развернулась ко мне боком и взялась за лопату. Набрав порцию угля из ящика рядом, она сделала пару шагов в сторону котла и вкинула уголь в пылающий огнем проем. Я уже решила, что она не хочет со мной разговаривать, но девушка глухо выдала, не глядя на меня: - Выбирать не приходилось. - Как так получилось? - этот вопрос с моей стороны, кажется, был явно бестактным. Я на секунду закусила губу, а затем, опустив голову, проговорила совершенно искренне: - Извините, я просто… - Журналистка? - когда я подняла взгляд, девушка смотрела на меня в упор исподлобья. Однако в ее взгляде не было выразительной враждебности. Скорее, в черных глазах затаилась какая-то усталость и отрешенность. - Это так заметно? - спросила я, поглядывая на девушку искоса. За свой вопрос мне было все еще неловко. Наверное, именно по нему она уловила, кем я работаю. - Ну, а кого ж еще приведут сюда, чтобы показать, как работают котлы на корабле, - усмехнулась моя собеседница. Она сказала совсем не то, чего я ожидала, и это помогло мне почувствовать даже какое-то облегчение. Я глубоко вдохнула и обезоруженно улыбнулась. - Да, - подтвердила я ее догадки. - Я журналистка. Но я здесь не по работе, мне просто интересны корабли. - И чужие истории, - заметила девушка, ее усмешка стала более жесткой. Все-таки тот вопрос, видимо, ее как-то задел. - Простите, - произнесла я, печально сжав губы на мгновение. - Я не собираюсь об этом писать, просто… Мне подумалось, что у вас совсем не простая история. И это… - о чувствах говорить мне было сложнее, чем о кораблях или о работе. - Это, должно быть, больно. Что у вас не было выбора и… - на этом моменте я пожала плечами, не зная, что еще сказать. - Значит, пожалеть меня решили… Мне подумалось, что девушка разозлилась, но тон ее голоса не выдавал злости. Казалось, она как-то мрачно-задумчива, словно размышляет, применима ли к ней жалость. Именно это заставило меня молчаливо подождать развития событий вместо того, чтобы впопыхах искать слова оправдания. Девушка поставила перед собой лопату и оперлась обеими руками о ее черенок. Некоторое время она смотрела в сторону, не спеша возвращаться к работе. Затем вздохнула. Мне показалось, выражение ее лица в чем-то изменилось. Она словно нашла что-то внутри себя, новое или старое - сложно было понять. И теперь думала, что с этим делать. В конце концов она выпрямилась и, отыскав кого-то взглядом, крикнула: - Конни! - Чего, Микаса? - сначала послышался ответ, а затем между мной и девушкой возник невысокий парень с очень коротко подстриженными волосами. Мне из-за увлечений рисованием показалось интересным, что я не могу разобрать, это у него такой пепельный оттенок волос, или же его волосы такими кажутся из-за оседающей на них пыли. - Денечка, мисс! - он приветливо махнул мне рукой и широко улыбнулся. Всполох пламени блеснул, отразившись в тепло-зеленых глазах. - Так чего ты хотела? - он повернулся к сотруднице, изучая ее с простодушным любопытством. - Скажи старшему, что я отлучусь, - бросила она и толкнула свою лопату в сторону Конни. - Надолго? - парень приподнял одну бровь. - На час максимум, - негромко ответила девушка. Конни кивнул и спешно затерялся в толпе других кочегаров. Девушка, проводив его взглядом, обошла меня сбоку, сзади и, оказавшись по левую руку от меня, сделала пару шагов в сторону выхода. Затем остановилась и посмотрела на меня через плечо. Взгляд ее выражал ленивое ожидание. - Вы идете? - спросила она меня, и на этом моменте я вряд ли смогла хорошо скрыть растерянность. Блуждая по коридорам, которые здесь казались еще более извилистыми, чем в остальной части корабля, где я бывала, мы вышли к столовой третьего класса. Всю дорогу мы проделали в молчании. Девушка из котельной шла впереди, больше на меня не оглядываясь. Еще в котельной я попросила ее немного подождать, мне нужно было объясниться с Ханджи. Говорить о том, что я хочу отлучиться, мне было несколько неудобно, однако офицер не был расстроен, он все так же лучезарно улыбался, желая мне отлично провести время. Матросы Люк и Гордон отправились с ним, а я ушла с работницей котельного отсека. Она взглянула на меня лишь тогда, когда мы открыли двери столовой. Без слов она указала на столик в дальнем углу помещения. Я кивнула, не зная, что сказать. Такой столик казался мне хорошим выбором. Достаточно отдаленный, в тенях, непримечательный… Отличное место для разговора о чем-то, что не предназначалось для большого количества ушей. Меня все еще удивляло то, как складывалась ситуация. Мне казалось, девушка отнеслась ко мне враждебно, но при этом она сама привела меня сюда. С планами на разговор, что было очевидно. Ее имя, названное кочегаром Конни, я запомнила. Только оно звучало столь необычно, что я раз за разом ловила себя на мысли, не ослышалась ли я. Потому, когда девушка взяла себе стакан вина, а я - черный чай с лимоном, и мы уселись за выбранный нами столик, я осторожно спросила: - …Микаса? Вас ведь так зовут? Девушка кивнула, короткие черные волосы, неровно остриженные, колыхнулись. - Микаса Аккерман, - она не стала протягивать руку для рукопожатия и как-то выражать заинтересованность в моем имени. В памяти быстро вспыхнул момент, когда я уже слышала такую фамилию. Сейчас слова тоже выскочили у меня быстрее, чем я их обдумала, но тон мой оказался осторожным. - Позвольте… - произнесла я с небольшой паузой. - Вы случаем не родственница офицера Аккермана, он пятый помощник капитана? По губам Микасы пробежала ироничная усмешка. - Только ленивый у меня это не спрашивал, - произнесла она глухо и отхлебнула из своего стакана. - Путешествовала бы я “рабочим классом”, если бы была его родственницей? Об этом я как-то не подумала. Видимо, этот вопрос был еще бестактнее тех, что я задавала еще в котельной, потому я постаралась пообещать себе прикусить язык в следующий раз, прежде чем задавать такие вопросы. Однако Микаса, по всей видимости, не разозлилась. В ее голосе, в позе, в выражении лица читалось скорее что-то печально-насмешливое, она словно решила когда-то, что будет смеяться, чтобы не плакать. Она действительно вызывала жалость. Не в негативном смысле этого слова. Ей хотелось сострадать, даже не зная, что привело ее на работу в самые нижние отсеки, покрытые угольной пылью. В ней чувствовалось то, что она человек с непростой судьбой. Который старается как-то держаться, пусть впереди новые сложности. - Простите… - произнесла я рассеянно, отводя взгляд. Мне в самом деле было стыдно перед этой девушкой. - Полагаю, Ваша история не для лишних ушей? - этот вопрос я задала приглушенным тоном, осматриваясь. В столовой, кроме нас, было всего несколько человек, и все они заняли столики ближе к центральной части комнаты. Хмыкнув, Микаса неопределенно покачала головой. - Не то чтобы. Просто это история, которую тянет рассказать… - она покосилась на стакан вина перед собой. - Под что-нибудь покрепче, - на ее губах снова возникла горькая усмешка, а затем девушка вздохнула. - Но я на работе, так что ничего крепче вина сейчас не могу себе позволить. Я кивнула и отпила свой чай. Где-то промелькнула мысль о том, что, может, стоило и себе взять какой-нибудь алкоголь. Но эта мысль, наверное, была вызвана просто словами моей собеседницы. Я вообще редко употребляю алкоголь и почти никогда не пью крепкий. Когда мы обе слегка отставили в сторону напитки и наши взгляды встретились, Микаса, глядя на меня пристально, словно готовясь изучать мою реакцию, произнесла: - Я метис. Наполовину азиатка. Японка, если точнее. Ее необычную для Европы внешность я отметила сразу, как только на нее взглянула. Раскосые глаза, очень светлая кожа, вспыхивающий контраст черных волос, бровей, ресниц. Очень темный цвет глаз. Она выделялась и запоминалась. Пожалуй, я поймала себя на мысли, что хотела бы ее нарисовать, и подумывала даже спросить ее об этом, но пока решила не лезть с вопросами, просто выслушать. - Моя мать родом из Японии, - продолжала Микаса, а я в уме сделала пометку, что это, в частности, объясняет ее имя. - Беглянка, решившая попытать счастья за границей. Ей пришлось долго кочевать и искать свое место, пока в Сиаме не познакомилась с моим отцом. Его туда занесло по работе, точно деталей я не знаю… - задумчиво сложив руки под подбородком, девушка взглянула в сторону, чуть прищурившись. Словно что-то вспоминая. - Он женился на ней еще там, в Сиаме. А затем забрал ее в Германию. Я отпила еще немного чая, не сводя с нее взгляда. Мне не было нужды записывать, так как я изначально твердо решила, что не стану писать ее историю в газете. Потому я слушала и запоминала - для того, чтобы понять. Увидеть то начало нити, которое привело ее сюда - в мужской одежде на работу, традиционно считающуюся мужской. Сейчас интуиция подсказывала мне, что не стоит ничего говорить. Я и не собиралась. - В Германии им долго не находилось места, - произнесла Микаса после недолгой паузы. - Переселялись из одного города в другой. Когда родилась я, они все еще кочевали по стране - где-то презираемые, где-то гонимые, где-то просто непринятые. Наконец им нашлось местечко в Дюссельдорфе. Этот город достаточно близко к границе с Нидерландами, и население там более… разношерстное, - это девушка произнесла более глухо. - Помню, мать рассказывала, что это был первый город в Германии, где на нее почти никто не тыкал пальцем. На этом моменте я не смогла сдержать тихого вздоха сожаления. Сама я никогда не бывала в Германии, но была наслышала о современных тамошних настроениях от коллег-журналистов, которые посещали эту страну. Выходит, то, что происходило в этой стране сейчас, началось определенно не вчера и даже не год назад. Культивируемая в обществе неприязнь к людям другой национальности и расы росла уже много лет, и, к сожалению, никто не отследил вовремя ее ростков. Я, пожалуй, могла представить, как приходилось матери Микасы и самой Микасе, учитывая ее достаточно выразительные азиатские черты. И от этого становилось больно. Ужасно, когда человеку не находится места где-то просто из-за того, кто он есть. - Мне тоже приходилось… сталкиваться с неприязнью, - Микаса сказала об этом с усмешкой, словно пыталась всеми силами показать, что ее это совсем не задевало. - Но я с детства могла дать сдачи, - она сжала руку в кулак и задумчиво на него посмотрела. - Не то чтобы родители воспитывали меня как пацанку… Просто так уж получилось, я оказалась сильной. И меня вроде перестали задирать. И мне вроде удалось достаточно спокойно закончить школу. Мне не нужно было много друзей. У меня был один приятель, с которым я дружила с детства. А потом я поступила в колледж… и там появился он. Девушка вздохнула, подтянула к себе стакан с вином и сделала несколько глотков. Я аккуратно отпила чай, стараясь не сводить с нее взгляда. Кажется, подошло время самой тяжелой для нее части истории. Рывком выдохнув и словно собрав всю решимость в кулак, Микаса произнесла быстро и четко: - Его звали Эрен Йегер. Я просто неопределенно кивнула, показывая, что слушаю. Это имя мне ни о чем не говорило. Фамилия “Йегер” была достаточно распространенной в Германии, среди известных военных и политических деятелей страны, насколько я знала, в разное время было несколько Йегеров, а уж сколько их еще могло быть среди народа… - Вообще-то, я помню, мы познакомились еще в детстве, - голос Микасы сделался пространно-задумчивым. - Его отец как-то приходил к моим родителям, не помню, зачем. И его с собой привел. Тогда мы перекинулись, быть может, всего парой слов… - девушка медленно провела пальцем по столешнице, повторяя узор дерева на ней. - Но когда я оказалась в колледже, я сразу его узнала, а он узнал меня. Это не показалось мне чем-то удивительным, но чувство оставило, - она вздохнула, - приятное. В том, что он меня узнал, не было какой-то агрессии, желания тыкать пальцем и смеяться, избегать… Напротив, однажды он осадил парней, которые пытались надо мной смеяться, - тихо рассмеявшись, Микаса как-то неловко приложила пальцы к губам. - Это было странное чувство - когда меня защищали. Но мне оно понравилось. Армину никогда не приходилось меня защищать, потому что в неприятности он влипал гораздо чаще меня, потому это мне приходилось защищать его. Девушка снова издала тихий смешок, а у меня в мыслях промелькнуло воспоминание. Тот стюард, который проверял у меня билеты… Мистер Арлерт. Кажется, на табличке было имя “Армин”. Армин Арлерт. Интересно, Микаса сейчас говорит о нем? Я не знаю, почему мне подумалось именно об этом. Между двумя этими людьми могло вообще не быть никакой связи. - Мы с Эреном стали видеться после занятий, - продолжила Микаса, ее голос был натянуто-ровным, словно она не хотела выдавать связанных с этой частью рассказа эмоций. - Гуляли в парке, осматривали город. В какой-то момент эти прогулки стали тем, чего мне стало не хватать. И Эрену, как он говорил сам, тоже. Тогда мы стали… как бы это сказать? - она смотрела в сторону, задумчиво облизывая губы. Не знала, как назвать отношения, которые у них сложились, или не могла заставить себя это озвучить? - Парой? - осторожно подсказала я, сделав глоток уже порядком остывшего чая. - Парой, - кивнула Микаса, по-прежнему не глядя на меня. - Мои родители были рады, что я нашла такого замечательного молодого человека. И я сама… была счастлива, - на этом моменте ее голос дрогнул, сломался, выдавая ее смятение. - Мы говорили о том, что хотим пожениться. А затем… - она сделала паузу, вздохнула и посмотрела на меня. - Эрен был хорошим человеком, - она произнесла это так, словно я собиралась оспорить это ее заявление. - Но он связался с плохой компанией. Микаса, воспользовавшись повисшей в разговоре опять паузой и моим молчанием, потянулась за своим стаканом. В этот раз она пила вино медленно, и у меня на мгновение возникло впечатление, что она сейчас словно не понимает, зачем вообще его взяла. Я не стала торопить ее и заставлять продолжить рассказ. Ей нужно было время, я понимала это по ее ставшим замедленными движениям, слегка затуманенному сложными воспоминаниями взгляду. Ей нужно было собраться с мыслями и, возможно, найти в себе смелость. Наверное, то, что ее молодой человек связался с плохой компанией, и послужило началом ее трагедии. - Первый раз я заметила странности в его поведении, когда он попросил меня нанести макияж, - она пожала плечами и пояснила: - Я очень редко пользовалась косметикой, и тот макияж, который он попросил меня сделать, я не делала никогда. Я спросила, почему это для него так важно сейчас, и он ответил, что мы идем к его новым друзьям на вечеринку, а у них принято, чтобы женщины делали макияж. Я не стала протестовать, к тому же, я была просто рада отправиться с ним повеселиться, - ее тон не отражал веселья, и мне подумалось, что та вечеринка вряд ли подарила ей хорошее настроение. И Микаса подтвердила это следующими словами: - Но те люди, которых я встретила на вечеринке… Я никогда бы не подумала, что теперь Эрен водит дружбу с теми, кто мог бы насмехаться надо мной или показывать пальцем на мою мать в толпе. Мне подумалось, что я могу представить, как это больно. Однако какая-то часть меня была уверена, что не представляю и десятой части той боли, которую вынесла Микаса. Ведь она сказала, что это было только начало… - Он представил меня как Мику, - девушка отпила чуть-чуть вина и резко выдохнула. - Не то чтобы я была против, он часто называл меня так дома, но он никогда не стеснялся называть меня на публике полным именем, а тут… К тому же, когда у меня спросили, откуда родом мои родители, он спешно взял слово на себя и придумал какую-то совершенно нелепую историю. Я старалась не придавать этому значения, - она вздохнула, скользя взглядом по столу. - Старалась убедить себя, что, возможно, в кругу его новых друзей не принято рассказывать о себе всю правду. Это казалось мне странным для дружбы, однако дружба, наверное, бывает разной… Я пыталась оправдать его, - она сначала бросила на меня беглый взгляд, а затем посмотрела в упор. В мыслях я спохватилась, ее взгляд требовал какой-то реакции, а я уже привыкла, что в этом разговоре я лишь слушатель. Но внешне я ответила спокойствием. Тяжело вздохнула и медленно, поддерживающе кивнула Микасе. - Это естественно, - произнесла я, как мне показалось, самое уместное, что можно было сказать в таком случае. - Он ведь был Вашим женихом. Вряд ли получилось бы сразу начать его подозревать в чем-то… - А следовало бы, - Микаса ответила резко, но злилась она явно не на меня. - Армин, с которым мы оба дружили, однажды и сам сказал мне, что Эрен изменился. Армин… он наблюдательнее, чем я. И лучше разбирается в людях. И мне следовало поверить его словам еще тогда… - снова последовал тихий горестный вздох. - Но я продолжала быть рядом с Эреном, поддерживать его и стараться соглашаться с его новыми просьбами, я старалась принимать его изменения как что-то, в чем нет и не может быть ничего плохого… А он продолжал меняться… Быть может, это была моя вина. В том, что я не поставила вопрос ребром. Не заставила его остановиться. Но я не могла… - девушка зарылась пальцами во взлохмаченные короткие волосы и устало потерла лоб. - Я считала, что должна принимать его любым, потому что люблю его. А он в какой-то момент перестал брать меня с собой к друзьям, перестал гулять со мной в наших любимых парках. Я все чаще слышала от него слова вроде: “Понаехал непонятно кто”, “Они не немцы, что они здесь делают?”, “Почему мы должны уступать свои рабочие места переселенцам?” Иногда я напоминала ему аккуратно, что я тоже не совсем немка. Первое время он терялся и скомканно отвечал что-то вроде: “Ты - другое дело”. А позже, кажется, его стали раздражать мои напоминания. Впрочем… - Микаса сложила руки в замок под подбородком, опершись локтями на стол. - Больше всего его раздражали евреи. О них он отзывался такими словами, какие я бы никому не пожелала услышать. Я не понимала… - ее голос был глухим и горестным. - Они были обычными людьми и никому не мешали. Именно тогда я начала задумываться о том, что наши с Эреном пути постепенно расходятся. Замолчав на какое-то время, девушка потерла пальцами переносицу. На меня она не поднимала взгляд - видимо, снова собиралась с мыслями или старалась совладать с эмоциями, вызванными этими воспоминаниями. Мне хотелось ее поддержать. Опустить руку на плечо или улыбнуться ей, сказать несколько ободряющих слов. Однако что-то подсказывало мне, что Микаса из тех, кому нужно просто дать время. Если невовремя или неправильно влезть даже с самой искренней поддержкой, она даст отпор. - Армин тоже заметил, что Эрен меняется. Мы дружили втроем, а после Армин стал другом нашей будущей семьи… или чего-то такого, - по тому, как быстро Микаса проговорила часть фразы о “будущей семье”, я догадалась, что сейчас воспоминания об этом не приносят ей ничего, кроме боли. - Армин стал тем, кто подтолкнул меня к уходу от Эрена. Сначала он пытался сгладить наши случавшиеся все чаще конфликты, но позже, по его словам, он понял, что мне оставаться рядом с Эреном уже попросту небезопасно. Он сам рассказал все моим родителям. Я… побоялась, - она вздохнула тяжело и опустила голову ниже. Словно проигравшая признает свое поражение. - Все же уйти от мужчины, с которым собиралась строить семью, это… - теперь она подняла на меня взгляд. Ища поддержки, подсказки, правильного слова. Я ласково улыбнулась, сейчас мне подумалось, что я выступаю в роли ее старшей подруги или сестры. Мне показалось, что Микасе чужда такая растерянность, и, вероятно, она совсем не знает, что делать с этим чувством, потому ищет во мне опору. И я ее понимала. Я сама редко знаю, что делать и со знакомыми мне чувствами в некоторых ситуациях. Но сейчас, подумалось мне, я могу сделать что-нибудь для нее. - Вы все правильно сделали, Микаса, - произнесла я приглушенным мягким голосом. - Пусть общество пока что с трудом принимает такое, мне кажется, все же лучше уходить, когда Вы видите, что идете в тупик. К тому же… - здесь я уже повела себя осторожно, слова пришлось подбирать, потому что если бы я сказала прямо, я могла бы задеть Микасу за болезненное для нее место. - Вы сами сказали. Рядом с этим человеком Вам уже было небезопасно находиться. Девушка какое-то время всматривалась в меня своими темными-темными глазами. Ее взгляд был пронизывающим, изучающим, и я, признаться, чувствовала себя слегка неуютно. Однако сохраняла доброжелательную улыбку на лице. И пыталась создать видимость расслабленности. Шумно выдохнув, Микаса кивнула и нахмурилась. Не столько со злостью, сколько с попыткой скрыть, насколько ей по-настоящему больно. - Да, так и было, - подтвердила она. - Я сначала отказывалась это понимать. Пожалуй, настойчивость Армина меня спасла. Колледж мне пришлось бросить… - она вздохнула. - Я не хотела больше видеться с Эреном, однако мы жили в одном городе, и я догадывалась, что когда-нибудь мы снова пересечемся. И когда мы снова встретились… он смеялся надо мной вместе со своими новыми приятелями. Сказал, что таким, как я и моя мать, не место в стране. Сказал, что мы должны проваливать туда, где живут такие же, как мы. И что моего отца следует повесить за связь с моей матерью. Об этом родителям я рассказала уже сама. Я приложила ладонь к губам в жесте изумления от такой жестокости. Я слышала, что в Германии сейчас далеко не все хорошо в плане отношения к приезжим. К отличающимся. Но одно дело - слышать такое из уст журналистов, которые иногда получали сведенья через десятые руки, а другое - слышать рассказ человека, пострадавшего от такого отношения. Это было неописуемо, это ужасало, вызывало сострадание и сожаления. В чем погрязла эта страна… Я не говорила ничего Микасе, потому что мне показалось, что банального “Это ужасно” не хватит, чтобы выразить то, что я понимаю, что ей довелось перенести. Может быть, на самом деле, я и не понимала… - Они настояли на том, чтобы я выехала в Великобританию, - тихо проговорила, почти прошептала Микаса. - Армина его родители тоже отправили туда. Вы, как журналистка, наверняка слышали… - взгляд черных глаз снова остановился на мне с мрачной проницательностью. - Что настроения в Германии сейчас почти что военные, - она отвернулась в сторону и махнула рукой, устало добавив: - Неизвестно, когда взорвется эта пороховая бочка. Родители Армина не хотели, чтобы его призвали воевать. Я невольно закусила губу. Раз слухи о предстоящей войне знают даже те, кто не общается тесно с правительством, значит, это уже совершенно точно не слухи. Я глубоко вдохнула. На выдохе мои губы слегка подрагивали, но вряд ли Микаса что-то заметила. - Идея устроиться на “Первопроходец” принадлежала Армину, - Микаса улыбнулась. С благодарностью, тепло, и это было одним из немногих светлых лучиков в ее темном рассказе. - Он стал стюардом. Быть может, Вы встречали его на борту. Армин Арлерт, - уточнила девушка, и я тотчас же кивнула с улыбкой. Выходит, речь была действительно о том самом парне, который проверял мой билет. - Мне не нашлось места среди обслуживающего персонала. Я, знаете, ли, не очень лажу с людьми… - она усмехнулась, усмешка ее вышла мрачной и жесткой. - Но мне удалось попасть сюда. Работа, конечно, пыльная… - новая усмешка девушки была адресована ее шутке. Я тоже улыбнулась. - Но это лучше, чем ничего. И лучше, чем оставаться там, где в любой момент тебя могут захотеть уничтожить просто за то, кто ты есть… Микаса вздохнула и допила залпом остатки вина в стакане. - В своем последнем письме родители просили меня перебраться в Америку, - произнесла она тихо. - Сказали, что в Германии напряжение нарастает. Уже случилось несколько погромов в кварталах, плотно заселенных иностранцами. На это просто закрывают глаза… - плечи девушки тяжело опустились, она снова уткнулась взглядом в стол. - Родители давно мне не писали… Я не знаю, где они и что с ними. Я бы хотела вернуться за ними… Но что могу сделать я одна? - разведя руками, она взглянула на меня. Я поразилась бессилию и ненависти к этому чувству в ее глазах. Эти эмоции не казались пылающими, но они затягивали, заволакивали туманом, словно цеплялись липкими пальцами, скользили по коже. Они были почти ощутимыми, столь явным было их отражение. Я словно сама чувствовала бессилие, сгорала от невозможности изменить в одиночку что-то глобальное. Было сложно найти слова поддержки, даже слова понимания. Но я все же как-то выдавила из себя: - Я понимаю. Слова слетели с моих уст, и я поразилась тому, как глупо они звучат. И, наверное, неправдоподобно. Мне показалось, что и Микаса почувствовала в их звуках ложь. Я не могла понимать в полной мере трагедию этой девушки. Я была в другой плоскости, там, где о таких трагедиях узнают и записывают в блокнот. Но я не записывала. Я пообещала, что не стану об этом писать. Хоть мне и подумалось, что о таких вещах мир должен знать. Чтобы не повторять того чудовищного, что сейчас происходит на родине Микасы. - Простите, - теперь мой голос был твердым. Я не собиралась прятаться за собственной растерянностью. - Наверное, я все-таки не понимаю. Точнее… - я вздохнула, осознавая, что сейчас, скорее всего, запутаюсь в своих словах. - Я понимаю только то, какую огромную боль Вы перенесли и продолжаете испытывать. Но если я со стороны скажу, что понимаю Вас полностью, это будет с моей стороны ложью. Микаса, выслушав меня, усмехнулась. Слегка иронично, слегка снисходительно. Но благодарно. Я почувствовала ее благодарность каким-то уголком души и зацепилась за эту мысль, это заставило меня улыбнуться мягко и ласково. - Я искренне надеюсь, что у Вас все сложится хорошо, - произнесла я, и эти слова, я чувствовала полностью, были правдой. - Спасибо, - хмыкнув, коротко ответила Микаса. - Ну, и, надеюсь, я смогла удовлетворить Ваше любопытство. Она поднялась из-за стола, оставляя на столешнице стакан. Я внимательно посмотрела ей в спину. Она собиралась возвращаться к работе, я… Я не знала, что буду сейчас делать. Мне подумалось, что наилучшей идеей будет прогуляться по палубе и осмыслить этот рассказ. И для себя, и для нее - за то, что она им поделилась. Быть может, в следующий раз я найду для нее правильные слова. А еще… мне показалось, она рассказала мне это не для того, чтобы удовлетворить мое любопытство. Она рассказала, потому что уже давно хотела этим поделиться с тем, кто захочет выслушать все - от начала и до конца.