Пролог.

— Я задержу его. Присмотри за остальными, старик! — бросил Кацуки, не оборачиваясь на своего наставника. Поле боя превратилось в сущий ад: отовсюду тянулись костлявые руки Томуры, способные одним касанием распылить всё живое в серый пепел. Лишь немигающий взор Сотриголовы удерживал этот хаос от окончательного падения. Бакуго, пожалуй, был единственным, кто готов был бросить на алтарь победы не только свои амбиции, но и саму жизнь. В тот миг его лицо превратилось в застывшую маску; что бушевало в душе парня, когда он, не колеблясь ни секунды, бросился на опаснейшего врага человечества — осталось величайшей тайной. Отрешенный взгляд и предельная концентрация выдавали в нём лишь одно: непоколебимую, фанатичную веру в свою победу. — Бакуго! — с бледных губ сорвался пронзительный крик. Миг — и обмякшее тело парня рухнуло в метре от Шигараки. Мир вокруг Кацуки схлопнулся до одной-единственной точки — бледного, безумного лица Томуры. В ушах стоял лишь ритм собственного сердца, бьющегося чрезвычайно медленно. «Быстрее. Еще один рывок. Взорвать к чертям это ничтожество...» — его мысли пульсировали в такт взрывам в ладонях. Он не боялся. Страх был для слабаков, для тех, кто сомневается в своем праве на победу. Но в ту долю секунды, когда рука Шигараки коснулась его груди, а по телу пробежал смертоносный разряд боли, время для Бакуго предательски замедлилось. Он почувствовал, как ребра сминаются под чудовищным давлением. Перед глазами на мгновение вспыхнул весь его путь: высокомерие в средней школе, яростные схватки в UA, вечное соперничество с Деку… И вдруг всё это поблекло, став неважным. «Проклятье... Только не так». В последние секунды сознания его настиг не образ Всемогущего и не вкус поражения. Он увидел её. Вспомнил, как Мира смотрела на него в той столовой — с той самой ложью, которую он раскусил сразу, но почему-то позволил ей остаться. Вспомнил холод ее взгляда, который всегда кричал лишь об одном. «Снова ревешь, дура...» — это была его первая мысль, когда он услышал её крик. Кацуки хотел бы обернуться, хотел бы рявкнуть, чтобы она убиралась с линии огня, но тело его больше не слушалось. Он упал, и вместе с ним рухнуло небо в ее глазах. Впервые в жизни ему не было дела до того, признают ли его величайшим героем. Его последним, отчаянным желанием было лишь одно: чтобы она выжила. Чтобы эта чертова предательница, ставшая для него всем миром, не смела следовать за ним в эту пустоту. Свет в алых глазах начал слабо меркнуть, а губы замерли в попытке произнести её имя, которое так и осталось невысказанным, уходя вместе с ним в тишину. Мир вокруг словно захлебнулся в одном тихом, но пожирающим всю пустоту, стуке сердца. Только она увидела падение того, в ком никогда не смела сомневаться — гул битвы заглушил истошный, надрывный вопль. Имя, вырвавшееся из самых глубин её израненного сердца. Мира, задыхаясь от слез, метнулась к бледнеющему Кацуки. Она упала на колени, дрожащими пальцами коснувшись его лица, которое внезапно стало пугающе умиротворенным. Тяжелый удар проломил его грудь — рана, не сопоставимая с жизнью. Сердце больше не билось. Он был мертв. — Шигараки! Я уничтожу тебя! Голосовые связки разрывались от нечеловеческого крика, а слезы застилали взор, превращая мир в размытое пятно. С искаженным от боли лицом Мира смотрела, как в алых глазах Кацуки гаснут последние искры жизни. В её собственной душе в этот миг родилось нечто страшное — жгучее, всепоглощающее пламя мести. Одно имя билось в висках набатом: Томура Шигараки. — Ты следующая, чертова предательница! — Шигараки оскалился, упиваясь её агонией. Видеть её сломленной из-за смерти возлюбленного было для него высшим наслаждением. Он жаждал отнять у неё того, ради кого она растоптала их общие идеалы и предала Лигу. По его мнению, лживая девчонка, спутавшая им все карты, заслуживала каждой крупицы боли в этом мире. Мира поднялась. Её ноги дрожали, но взгляд, устремленный на злодея, был полон безжалостной, ледяной ярости. Небеса над академией содрогнулись от её гневного клича, и в тот же миг пространство вокруг накрыл кровавый купол, намертво запечатав время в пределах своего радиуса. — Что там происходит? — Монома, не моргая, уставился на Шигараки, который застыл в пространстве, словно изваяние из кошмара. — Это Мира... Она остановила время, — выдохнул Айзава, с ужасом глядя на багровое марево купола. Прежде её предел ограничивался лишь одной целью, но сейчас в тисках её воли замерли все: и герои, и сам Шигараки. Айзава понимал — плата за такое божественное вмешательство в саму ткань пространства будет непомерной. Живой из этого купола ей не выйти. Мира рухнула на колени; её небесно-голубые глаза налились багрянцем, и по щекам, смешиваясь со слезами, потекли тонкие струйки крови. — Мира! Прекрати это безумие! — в отчаянии выкрикнул Бест Джинс. Рядом с ним Эдшот лихорадочно пытался заштопать жизнь в истерзанном теле Бакуго. Мираи лишь умиротворенно улыбнулась, глядя на свое произведение. Собственная участь её больше не беспокоила — в её мире остался только Кацуки. Он должен был дышать, вопреки всем законам мироздания. Она знала Шигараки: он не позволил бы парню сделать и вдоха, он убивал бы его снова и снова, упиваясь каждой её судорогой, каждой каплей отчаяния. Единственный способ оборвать этот цикл — вырвать мгновение из рук самой Смерти. — Спасите его... любой ценой, — прошептала она, содрогнувшись в кровавом кашле. Высоко в небе, невидимой для всех участников битвы, за полем боя наблюдала темноволосая гостья. Она ждала лишь одного — момента, когда перед её отцом предстанет достойный противник. Все эти «мушки», вьющиеся вокруг Все За Одного, были лишь помехой: жалкими студентами и ничтожными героями, недостойными его величия. Её целью был Изуку Мидория, единственный, чья мощь могла сравниться с титаном, ее Мастером. Но вмешательство Миры на стороне героев привело наблюдательницу в замешательство. Что она забыла среди врагов? Почему проливает кровь за тех, кого должна презирать? И ради чего она пробудила эту неизвестную, чудовищную силу... Неужели ради одного мальчишки?Купол рассыпался в тот самый миг, когда сердце Бакуго дало первый, едва слышный толчок. Едва к Шигараки вернулась способность двигаться, он нанес удар — грубо, решительно, без тени сомнения, пронзив сердце обессиленной девушки. Первый удар сердца отозвался в ушах Кацуки оглушительным звоном. Мир, только что бывший черной пустотой, ворвался в сознание запахом гари, озоном и медью. Но тяжелее всего была тишина, заполнившая пространство сразу после того, как рухнул алый купол. Когда он открыл глаза, первое, что он увидел — не небо и не врага. Он увидел, как жизнь покидает тело Мираи. В ту секунду внутри Бакуго что-то с хрустом переломилось. Это не была просто ярость — это был первобытный, ледяной ужас, который мгновенно превратился в ослепляющий гнев. Он чувствовал каждую каплю её крови, пролитую ради его никчемного вдоха. «Зачем?» — безмолвный крик застрял в горле. Он, который всегда презирал слабость и самопожертвование, теперь захлебывался от осознания: его жизнь куплена ценой единственного человека, который посмел заглянуть за маску его ярости. Кацуки ощущал омерзительное бессилие — чувство, которое он ненавидел больше слабости. Она вошла в его жизнь жалкой предательницей. Но затем предала свои идеалы, своего отца, свою безопасность — и всё это ради него — «взрывного мальчишки», который даже не успел сказать ей правду. Его взгляд, прикованный к её безжизненным рукам, стал пугающе четким. Боль в пробитой груди утихла, вытесненная опасным пожаром, который требовал выхода. В этот момент Бакуго перестал быть просто учеником или героем. Он стал воплощением самого гневного возмездия. Каждое нервное окончание вибрировало от ненависти к Шигараки, но еще сильнее он ненавидел себя за то, что позволил ей уйти. Он поднялся на ноги — не как спасенный, а как восставший из ада. В его глазах больше не было искр — там бушевало сплошное алое пламя, отражающее кровь на её щеках. Кацуки не нужно было слов. В его рывке к Шигараки было всё: его невыплаканные слезы, его невысказанное «люблю» и его клятва превратить убийцу в пепел, даже если для этого ему придется снова сгореть до тла. — Значит, и меня... — прошептала Мира, угасающим взглядом провожая хаос битвы. Она всегда относилась к будущему с ледяным фатализмом. Глупо противиться неизбежному. Но чего она не могла предвидеть — так это лиц людей, пораженных её гибелью. И Кацуки Бакуго, который, едва вернувшись с того света, с безумным ревом бросился в бой, увидев её бездыханное тело. Мира ждала от этого будущего многого, но весть о том, что она поможет своим врагам… Что её отец падет от руки обычного ученика UA, поразила её разум в последнюю секунду перед выходом в реальность. «Сила Бакуго ничтожна. Он не чета Старателю или Темной Тени. Этот мальчишка и близко не стоял рядом со Всемогущим» — слова отца эхом отдавались в сознании Миры, но теперь они казались ей нелепой брехней. Зен Шигараки совершил роковую оплошность: он недооценил этот «жалкий камешек», который в итоге обрушил его империю. В том безумном будущем Кацуки Бакуго выложился не на сто — а на все двести процентов. Он смеялся в лицо смерти, словно умалишенный, пробивал своим изломанным телом бетонные стены и двигался на скоростях, доступных лишь богам. Ему было нечего терять. Мира отдала свою жизнь за его возмездие, и он просто не имел права на поражение. Было почти пугающе видеть, как обычный школьник аккумулирует мощь, способную заставить содрогнуться самого Все За Одного. — Ну и кто же ты такой, Кацуки Бакуго? — с её губ сорвался едва слышный шепот. Видение рассыпалось. Грязные бинты, которыми были замотаны её глаза, скользнули на пол, и перед взором вновь предстала привычная обстановка. Отец сидел за столом, неторопливо потягивая виски; лед мерно позвякивал о стекло. Его лицо тонуло в полумраке, а взгляд был пугающе, почти неестественно умиротворенным. В комнате пахло старой кожей книжных переплетов и дорогим алкоголем. Мира обессиленно откинулась на спинку кресла. — Рассказывай. Что ты видела? — голос Зена не терпел возражений. Его приказы всегда были лаконичны: задача, выполнение, доклад. Мира тяжело выдохнула. Будущее оказалось куда более запутанным и болезненным, чем она могла вообразить. В голове не укладывалось её собственное предательство, её готовность умереть за того, кто сейчас был ей никем. Сила, выжигающая её изнутри, смерть ради врага... Всё это походило на дурной сон, но пророчества не лгут. Она окажется там, на поле боя, на стороне тех, кого должна ненавидеть. Но как? Каким образом судьба так извратит её суть? «Если Томура убил меня без колебаний, значит, и отец не станет мешкать. Узнай он о моем предательстве — он меня не пощадит. Я дам ему правду, но оставлю себе самое важное». — Мне тоже налей, — глухо произнесла Кайшин, не сводя глаз с мерцающего в стакане льда. Зен молча наполнил стакан, плеснув двойную порцию, и бросил в рокс пару кубиков льда. Резкий, но благородный аромат китайского «DASHI» мгновенно заполнил кабинет. Эта привычка — искать утешение не в сладостях, как подобает обычным детям, а в обжигающем горло алкоголе — была привита ей отцом ещё в шестнадцать. Он никогда не был «заботливым папой», но в этом жесте сквозило его специфическое признание её взрослости. Мира осушила стакан залпом, и два резких стука по дубовой столешнице прозвучали как требование продолжения. — Что там произошло? — строго повторил он. Мужчина вновь наполнил её бокал, одарив названную дочь скептическим взглядом. Его тон стал жёстче. Он не привык задавать вопросы дважды, а её вызывающее поведение и лихорадочный блеск в глазах говорили о том, что увиденное выбило её из колеи. В воздухе повисло негласное напряжение: Великий Стратег начал чувствовать угрозу. — Тебя убил Кацуки Бакуго. Студент из академии UA. Мира с глухим стуком поставила стакан. Подняв с пола истерзанную повязку, она скомкала её в кулаке и небрежно сунула в карман брюк. Зен замолчал. Целую минуту он лишь плавно покачивал виски в стакане, наблюдая за игрой света на янтарной жидкости. Затем сделал неторопливый глоток и посмотрел на неё — пугающе спокойно. — Кацуки Бакуго, значит... Займёшься им? — холодным тоном бросил Мастер. Убить незнакомца для неё всегда было рутиной. Но там, в мареве будущего, они были...иными. Близкими? Мира медлила, пытаясь распутать клубок противоречий. Грядущее можно перекроить, если оно на расстоянии вытянутой руки. Четыре минуты — вот предел, не влекущий за собой тектонических сдвигов реальности. Но пытаться вырвать из ткани мироздания столь значимую фигуру на такой дистанции... Кто знает, какую цену придётся заплатить? — Ты прекрасно знаешь особенности моей причуды, — её голос прозвучал глухо. — Мы не можем просто убрать мальчишку. Последствия будут непредсказуемы. Ткань мироздания не терпит вмешательств. Спасая одну жизнь, ты неизбежно крадёшь другую, а устранение ключевой фигуры в далёком будущем может изменить ход истории до неузнаваемости. Она не могла «модернизировать» грядущее так грубо. Единственный путь — менять ключевые точки в самый момент их свершения. — Значит, тебе придётся подобраться к нему вплотную, — голос отца веял могильным холодом. — Выждешь момент, когда он окажется на грани смерти, и подтолкнёшь его. Зен не терпел осечек. Вечно контролирующий, дотошный до безумия — он не собирался отдавать свою жизнь на волю случая. В этой шахматной партии оставался лишь один логичный ход. — Мне придётся поступить в UA, — подытожила Мира. Она обошла стол и сама плеснула себе виски, не дожидаясь приглашения. «Я уже предала его? Или это клеймо только ждёт меня впереди?» — Сомнения жгли разум сильнее алкоголя, а в ушах всё ещё звенел яростный голос Шигараки:  «Предательница!» Будущее не лжёт. Но Мира, вглядываясь в непроницаемое лицо отца, отчаянно хотела верить, что она — сильнее предначертанного. «Я не могла его предать. Только не его...»