Глава 1 — Что творится в голове у убийцы, когда он наносит смертельный удар?

Спешное, резкое цоканье каблуков эхом разносилось по коридору, разрезая застоявшуюся, тяжелую тишину. Массивная деревянная дверь распахнулась с легкостью театральной занавески, и девушка почти бессильно опустилась на высокий барный стул. За стойкой, в полумраке, коротал вечер Томура. Его лицо привычно скрывала бледная кисть руки, а сам он был поглощен изучением понравившихся бутылок. Мира ощутила на себе его цепкий, изучающий взгляд и невольно вздрогнула. В памяти вспыхнул тот купол, багряное небо и холод его руки, пронзающей её сердце. «Не он... Только не Томура. Он не мог убить меня, тем более за предательство», — твердила она себе, пытаясь заглушить крик собственного пророчества. — «Dashi»? Шигараки прочитал её негласную просьбу в ту же секунду, как их взгляды встретились. Не имело значения, что он не был барменом; хороший союзник знает, что в скверные времена алкоголь — лучший соратник. Мужчина ловко подбросил бутылку, перехватив её на лету с ленивым изяществом. Янтарная, тягучая струя скользнула на дно стакана, ласково обволакивая острые грани льда. Мира не произнесла ни слова. Она жадно, почти яростно осушила стакан. Томура наблюдал за ней молча, не пытаясь допытаться, что заставило её так неистово искать забвения в алкоголе. Стекло с неприятным скрежетом коснулось стойки — два резких удара, требование добавки. Шигараки послушно наполнил рокс и, подперев подбородок рукой, склонил голову набок. Он ждал, когда она заговорит, но тишина затягивалась, словно Мастер по своей прихоти лишил её языка. Мира сгорбилась, буквально растекаясь по барной стойке. Прижав подбородок к холодным ладоням, она смотрела в пустоту. Хваленая выдержка, прочная как кремень, окончательно сдалась под натиском выпитого и давящего груза тревожного будущего. — Мне придётся учиться в академии для героев, — наконец выдохнула она, и в этом признании было больше горечи, чем в самом крепком виски. Она лишь слегка приоткрыла рот, безотчетно рассматривая тусклые, безликие картины на стене в дальнем углу бара. Шигараки замер, ошарашенный услышанным. В его голове план Мастера рисовался просто и кроваво: внедрить любимицу в логово врага, чтобы та вырезала будущих героев поодиночке, пока те не успели превратиться в реальную угрозу. Пара точных ударов по горлу во сне — и одной проблемой меньше. — И зачем же Мастеру понадобилось отправлять свою протеже в логово врага? — оправившись от удивления, глухо уточнил Шигараки, склонив голову набок. Кайшин снова погрузилась в глухое молчание, лишь лениво подтолкнув локтем пустой стакан в его сторону. Она знала: любая случайная фраза о том, что она видела в будущем, станет её смертным приговором. Стоит Лиге прознать о её грядущем предательстве — и её голова мгновенно украсит холодный мраморный пол. Отец не станет медлить, даже если на плахе окажется его «излюбленная дочь». Хотя...какая из неё любимая дочурка? Он ценил её как безупречный инструмент. За верность, за абсолютное подчинение и за длинный список имен, вычеркнутых её рукой. Она была его лучшим клинком. Могла ли какая-то школа и кучка пафосных юнцов изменить её настолько, чтобы она переметнулась на ту сторону? Это казалось абсурдом. — Скажи, Томура... Чем герои отличаются от нас? Разве мы не адепты одного и того же? Мысли сорвались с губ прежде, чем она успела их прикусить. Ей жизненно важно было услышать ответ, даже если Шигараки спишет это на пьяный бред. — А вот это стоящий вопрос, Хиганбана, — резкий, режущий слух голос раздался словно из самой тени. — Не ожидал, что такая паинька, как ты, решится затронуть столь деликатную тему. Убийца Героев бесшумно занял соседний стул, одарив затылок девушки хищным, пронзительным взглядом. Пятно его присутствия мгновенно сделало воздух в баре тяжелее. Стейн небрежно протянул пустой стакан Томуре, игнорируя его перекошенное лицо, на котором крупными буквами читалось: «Я вам, черт возьми, не бармен». Стейн, как никто другой, упивался подобными спорами. Он мог часами дискутировать о праведности их пути и о том, какую роль злодеи играют в равновесии мира. В его понимании, как каждому ангелу положен свой демон, так и каждый герой нуждается в достойном противнике — иначе сама история теряет смысл, превращаясь в пресную постановку. Впрочем, сам Акагуро злодеем себя не считал. В собственных глазах он был мессией, неким кровавым Робин Гудом, выжигающим скверну «фальшивого» героизма. — Ты зришь в корень, Мираи. Мы — адепты одной и той же веры, — сухо выцедил Акагуро, и в его голосе послышался скрежет ржавого металла. — Пока они пытаются искоренить зло в нашем лице, мы сражаемся с их идеализированными масками. Мы выставляем напоказ их алчную, лживую суть, пытаясь вдолбить в головы обывателей: их кумиры — лишь жалкая пародия на истинное Величие. — Из нас всех за эту чепуху сражаешься только ты, — подал голос Шигараки. Он протянул стакан, но не разжал пальцев, сверля Стейна подозрительным прищуром. В парадигме Томуры не существовало «достойных» — он жаждал вырвать геройскую сущность с корнем, чтобы она не маячила рядом, как бельмо на глазу. Он презирал всё, что было связано с Символом Мира, и идеология Стейна была ему чужда. Для Шигараки рассуждения о том, «кто право имеет», а кто дрожит как тварь — были пустой тратой времени. Герои — это опухоль, Лига Злодеев — скальпель. Точка. — За что же тогда борешься ты, мой пламенный приятель? — Чизоме хищно осклабился и рывком вырвал стакан из рук Томуры, расплескав часть виски на лакированную поверхность стойки. «За что борюсь я?» Мира наконец оторвала голову от столешницы. Хмель мгновенно выветрился, уступив место предельной, ледяной ясности. Она в упор посмотрела на изуродованное лицо Стейна. Пусть вопрос предназначался не ей, он попал в самую цель, заставив её внутренний мир содрогнуться. Впервые за девятнадцать лет она почувствовала прикосновение к некой незримой истине, нить которой вечно ускользала от неё. — Мои мотивы остались прежними, — грубо, с нескрываемым ядом в голосе, выплюнул Томура. — И нечего девчонке мозги промывать своими бреднями,— он злобно сощурился, явно давая понять, что аудиенция окончена. Но зерно сомнения уже было брошено в почву, удобренную страхом перед будущим. Стейн выдохнул со скрипом, сделав неспешный глоток рома. Языком он слизнул остатки алкоголя с края стакана — жест, за которым скрывалось холодное презрение. Он видел Шигараки насквозь: цепной пес на коротком поводке у своего хозяина. «Как папочка сказал — так и будет». Но эта девчонка... Её вопрос разжег в Акагуро искру подлинного интереса. Она не походила на остальных. Каждый в Лиге преследовал свои мелочные цели, даже безумный Томура, но Мираи казалась ему пустой. Она сражалась бесцельно, фанатично исполняя чужую волю. Была ли это плата за воспитание или истинная преданность делу Все За Одного — оставалось загадкой. — А что насчет тебя, Хиганбана? — Стейн впился взглядом в расширенные зрачки девушки, подаваясь вперед и придавливая пространство своей тяжелой, удушливой аурой. — К чему вообще был этот вопрос? Мира опешила от такого напора. Воздух в баре будто загустел. Любой честный ответ Шигараки сочтет подозрительным, а горькая правда о будущем должна была умереть вместе с ней. Даже тень намека на предательство — и её сотрут в порошок прямо здесь. Томура резко перехватил руку Акагуро, испепеляя его ненавидящим взглядом. — Мира, иди спать. Тебе на сегодня хватит, — отрезал он. Шигараки был предельно серьезен, замерев в одной позе, готовый в любой миг пустить в ход причуду и навсегда заткнуть этого проповедника с его «оскверненными идеалами». Мира лишь раздраженно закатила глаза. «Каждый раз одна и та же шарманка» — буднично пронеслось в мыслях у девушки. Она резким, уверенным жестом расцепила хватку Томуры и одарила его ледяным взглядом. — Забыл, что мы союзники? Кайшин отбросила его бледную руку и требовательно крутанула стаканом перед самым лицом Шигараки. Тот, нехотя подчиняясь этой наглой уверенности, долил виски и с грохотом выставил бутылку на стойку. Стейн беззвучно усмехнулся: девчонка играючи поставила лидера Лиги на место. Было бы куда интереснее, если бы они с Томурой сошлись в смертельной схватке прямо сейчас. — Отец дал мне особое поручение. Раскрыть детали я не могу, — Мира залпом осушила стакан и демонстративно перевернула его дном вверх. — Всё, что вам положено знать: я поступаю в UA. Проблема лишь в том, что учебный год идет уже два месяца. Меня не примут в нужный класс просто по просьбе. Мужчины синхронно замолчали, на миг позабыв о недавней грызне. Два месяца — срок немалый, особенно для закрытого сообщества UA; влиться в уже сформировавшийся коллектив будет сродни подвигу. Томура оценивающе прищурился, глядя на темноволосую фигуру перед собой. «Нет, эта поганка справится» — он помнил, как виртуозно она меняла маски на заданиях, как безупречно отыгрывала роли на их общих ужинах. Даже Даби, вечный циник, купился на её игру в «влюбленную дурочку», когда она выбрала его мишенью для практики. С коммуникацией проблем не будет — Мира впитает повадки окружения быстрее, чем губка. Но как переступить порог академии, если набор закрыт до следующей весны? В баре повисла густая, интригующая тишина. Томура потянулся к бутылке «DASHI», и когда иероглифы на этикетке блеснули в тусклом свете ламп, Миру внезапно осенило. — Точно! Я стану ученицей по обмену из Китая! — воскликнула она, в порыве энтузиазма едва не повиснув на плече у опешившего Стейна. — Великолепно, — язвительно отозвался Шигараки. — Только китайского ты не знаешь, в Поднебесной сроду не была, а имя и внешность у тебя — чистокровная Япония. Как собираешься косплеить китаянку? — Элементарно. Я — метиска, — Мира деловито пожала плечами, в её глазах зажегся азарт игрока. — Отец даст мне причуду полиглота, и я заговорю на всех языках мира. С его связями состряпать биографию лучшей выпускницы китайской академии — задача на пять минут. А учитывая редкость моей причуды, UA вцепится в меня зубами, даже если им совсем не нужен лишний рот в классе, — Кайшин уверенно ухмыльнулась, глядя Томуре прямо в глаза. Тот лишь демонстративно закатил их, но про себя признал: Мираи в своем репертуаре. За секунду превратить проблему в безупречный план... В такие моменты он понимал, почему Все За Одного так дорожит этой девчонкой. Мастер мог бы давно забрать её причуду и избавиться от тела, но её острый, как бритва, ум пересадить невозможно. Томура не сомневался: дай ей ещё лет десять, и она с легкостью подвинет его на посту главы Лиги. — Блестящий ход, Хиганбана, — Стейн поднял свой бокал, салютуя её находчивости и ожидая поддержки от «коллег». Шигараки лишь показательно отвернулся, бурча что-то под нос. Мира, не обращая внимания на его кислую мину, выудила из холодильника банку колы и со звонким щелчком чокнулась со стаканом Убийцы Героев.

***

Тяжелая дверь отозвалась болезненным скрипом, пропуская девушку в знакомое марево кабинета, пропитанное запахом пыльных переплетов и дорогим алкоголем. Возле стола, скрестив руки на груди, застыл Даби. Он что-то яростно выговаривал Мастеру, а его голос сочился ядом, но Зен сидел в кресле с видом абсолютной, почти божественной непоколебимости, полностью игнорируя вспышку гнева своего подопечного. — Ты звал меня, отец? — негромкий голос Миры разрезал поток обвинений темноволосого. Даби резко осекся. Он медленно обернулся, одарив девушку взглядом, полным нескрываемой неприязни. Тяжело ступая, он сократил дистанцию, пока не вырос перед ней неодолимой скалой. Парень рвано выдохнул ей прямо в макушку, на секунду замешкавшись — разница в росте не позволяла поймать её бесстыдный, небесно-голубой взор. — Твои документы готовы, принцесса, — прошипел он ей на ухо, вкладывая в последнее слово всю свою желчь. Через мгновение дверь с грохотом захлопнулась за его спиной, оставив после себя лишь эхо злобы. Мира протяжно выдохнула. Общение с Даби всегда напоминало прогулку по минному полю: никогда не знаешь, что выкинет этот невыносимый засранец. То он молчалив и холоден, как лед, то ведет себя как гиперактивный подросток, зачастую под алкоголем, но чаще всего он просто оставался собой — высокомерным эгоистом, которого так и подмывало пристрелить при первой же возможности. — Он снова не в духе? — бросила она в пустоту, направляясь к столу. Мира подхватила папку, жадно впитывая информацию о своей новой жизни. Отец сохранил её имя — любопытный ход, однако опасный. Хоть о ней и нет никакой информации в злодейский кругах, ведь Зен держал ее существование и способности в секрете, вот только любой участник Лиги Злодеев может поневоле проболтаться о ней в недалеком будущем. В остальном легенда была безупречна, не считая того, что теперь ей снова шестнадцать. — Академии нужно время, чтобы подготовить место. Это займет неделю, — сухо обронил Зен, проигнорировав вопрос о Даби. — Поняла. Все За Одного едва заметно поморщился. Даби бесился из-за роли «почтового курьера», Томура то и дело норовил сорвать глобальный план, пытаясь прикончить Стейна... Мужчина устало выдохнул. Мира была единственным островком адекватности в этом океане безумия. Ему претила мысль отправлять столь ценный, безупречный инструмент в самый эпицентр событий. Идеальная кукла, боец, не задающий лишних вопросов, — она всегда была его козырем, скрытым в тени подпольных заказов. Её лицо не мелькало в геройских сводках, её причуда оставалась тайной для широких кругов. Но пришло время вскрывать карты. Настала пора достать из колоды джокера и раздавить противника в начале партии. — Но у тебя остались незавершенные дела. За эту неделю ты должна устранить шестерых. Юкино передаст список на вашем месте, — голос Зена звучал буднично, будто он зачитывал список покупок. — На седьмой день обсудим твое внедрение. — Принято, — коротко отозвалась Мира. Она покинула кабинет, едва сдерживая дрожь в пальцах. Одно упоминание Юкино Кайшин заставляло её нервно терзать край пиджака. Из всех информаторов Лиги собственную биологическую мать Мира переносила хуже, чем Даби. Ноги сами привели её к бару; девушка схватила с полки полупустую бутылку и сделала два жадных, обжигающих глотка прямо из горла. — Снова топишь мысли в бутылке? — раздался вкрадчивый голос Тоги. Хитрая улыбка расплылась на её лице, когда она поудобнее устроилась за круглым столиком, методично перебирая свою коллекцию ножей. Тога с почти религиозным наслаждением полировала лезвие, вдыхая острый, металлический аромат — запах, который неизменно напоминал ей о сладком вкусе чужой крови. — Впереди непростая миссия, — вяло бросила Мира, стирая янтарные капли с губ. — Редко слышу от тебя такое. Опять свидание с Юкино? Тога не поднимала глаз от ножей, но её улыбка стала еще шире. Мира лишь коротко кивнула. Химико однажды довелось работать с Юкино, и, вопреки ненависти ее дочери, Тога считала эту женщину по-своему прекрасной — в той извращенной манере, что была понятна лишь ей. Высокая, худощавая, почти костлявая фигура, впалые, вечно уставшие глаза и хриплый, прокуренный голос. Сигарета в её руках казалась незыблемым артефактом, частью её существа. Юкино была харизматична в своей грубости: она никогда не подбирала слов, выплевывая правду в лицо, словно яд, не заботясь о том, насколько глубоко ранит собеседника. Прямая, как выстрел, резкая, как штормовая волна, и острая, как хорошо заточенный кинжал. — А по-моему, она отличная женщина, — пробормотала Тога, завороженно любуясь бликом на острие. Мираи лишь раздраженно закатила глаза и, прихватив начатую бутылку, вымелась из бара. «Чертов цирк, а не коалиция злодеев. Сборище полоумных, и только», — зло думала она, отбивая рваный ритм каблуками по пустому коридору. Если Стейн еще тешил себя призрачной идеологией «Истинного Героя», то остальные забились в эту щель лишь потому, что мир выплюнул их, как обглоданные кости. Тога, Даби, Шигараки — все они были лишь отбросами, не принятыми обществом изгоями. Единственным, кто возвышался над этим хаосом, оставался Все За Одного. Его величие было неоспоримым, монументальным, в то время как остальные казались лишь мелкими бесами у подножия его трона. Дверь комнаты захлопнулась с тяжелым, глухим стоном. Кайшин прижалась к ней спиной и медленно сползла на пол. В голове гудело; последние дни она не просыхала, вливая в себя терпкий виски литр за литром, лишь бы утопить в нем кадры грядущего. Горячие слезы жгли щеки, окрашивая небесную синеву её глаз в мутный, болезненно-алый цвет. Она рыдала до тех пор, пока резкий, бесцеремонный стук не заставил её вздрогнуть. Мираи рывком поднялась, на ходу допила остатки виски и швырнула пустую бутылку в угол. Дверь распахнулась, явив на пороге Даби. Его взгляд, обычно равнодушный, зацепился за её лицо, медленно и тщательно «пережевывая» увиденное. — Впервые вижу, как ты ревешь, — слишком спокойно бросил он. Парень вошел внутрь, намеренно задев её плечом, словно проверяя на устойчивость. В комнате царил удушливый запах сырости. Это место меньше всего походило на обитель молодой девушки — скорее на свалку в подземелье. Тусклая, бьющаяся в конвульсиях лампочка едва разгоняла мрак; вместо кровати — потрепанный, пахнущий пылью футон. Единственным предметом мебели был шкаф, набитый чужими жизнями — костюмами для заданий, а хлам на полу лишь подчеркивал атмосферу конечной остановки. Даби брезгливо поднял пустую бутылку, изучил этикетку и закатил глаза. — Вечером встречаешься с Юкино. Передашь ей это, — он сунул Мире увесистый конверт. Не дожидаясь ответа и не удосужившись еще раз взглянуть на её застывшую фигуру, он развернулся и спешно покинул комнату, оставив за собой лишь сквозняк и запах гари. Его мало заботило состояние «излюбленной принцессы». Хотя её комната и не походила на царские покои, Даби не мог не признать: Зен дорожил этой девчонкой, какими бы туманными ни были причины этой привязанности. Обыкновенная девушка, разве что убивала мастерски, но за этим фасадом не крылось ровным счетом ничего. Пустая оболочка, безукоризненно служащая своему отцу — вот кем была Мира Кайшин в его глазах. За всё время их знакомства он так и не нашел в ней изъяна или черты, за которую мог бы зацепиться взгляд.

***

Июньский Токио тонул в свинцовых тучах, лишь сильнее подпитывая меланхолию Миры. Капли дождя скользили по бетонным парапетам моста и с тихим шелестом разбивались о землю. Эта серая, застывшая картина настолько заворожила девушку, что голос матери донесся до неё не сразу, словно сквозь слой ваты. Юкино щелкнула пальцами перед небесными глазами дочери, привлекая её внимание. Затянувшись сигаретой, она окинула девушку оценивающим, почти холодным взглядом. С каждым годом Юкино с болезненной отчетливостью видела, как Мираи взрослеет, становясь её зеркальным отражением. Эта преемственность тяготила женщину: мать не желала дочери такой участи, но гены оказались сильнее воли. Мира не унаследовала высокий рост матери, однако её сто шестьдесят сантиметров в сочетании с неизменными каблуками создавали иллюзию статности и превосходства. Юкино коснулась плеча дочери, удовлетворенно отметив крепость её натренированных рук, и на губах женщины промелькнула тень усмешки. — Ну, хоть кормят тебя прилично, — Юкино отстранилась и прислонилась спиной к холодной стене, выпуская густое облако дыма в сторону от дочери. Мираи не шелохнулась. Она лишь молча протянула конверт, ожидая получить взамен заветный список, чтобы скорее покончить с этой встречей. Она принципиально не смотрела в серые глаза матери — глаза, в которых вечный холод смешивался с горьким осадком безутешной тоски. Юкино Кайшин считала себя самой несчастной женщиной на свете. Из неё не вышло ни опоры для ребенка, ни достойного человека. Работа на подпольные синдикаты стала единственным пристанищем для её надломленной души. Мира презирала её. Презирала за то, что мать фактически продала её Все За Одного. Лишь снисходительность и странная доброта этого человека удерживали Мираи от того, чтобы оборвать жизнь матери в любой момент. Судьба в руках «благодетеля» казалась ей куда более завидной долей, чем существование рядом с этой безответственной женщиной, которая не могла даже вовремя прийти на встречу. — Давай список, — отрывисто бросила Мира. Её взгляд замер на худощавой, бледной кисти матери, изящно и в то же время устало сжимающей сигарету. Резкий тон дочери вызвал у Юкино лишь горькую ухмылку. Мираи всегда слушала её, но никогда не слышала. Оправдываться было поздно — Юкино знала, что прощения не будет. Она молча протянула папку и снова привалилась к стене, глядя вслед удаляющемуся силуэту дочери. Дождь усиливался. — Если бы всё сложилось по-другому… — едва слышно прошептала женщина, но слова утонули в мареве капель дождя. Окурок, чиркнув по воздуху, рухнул на асфальт. Впитав влагу мороси, он мгновенно погас — жалко и беззвучно, словно догоревший фитиль в пустом храме. Юкино раскрыла черный зонт и покинула это безлюдное место. Она не любила дочь. Никогда не пыталась стать для неё матерью и принимала ненависть Мираи как нечто само собой разумеющееся. Юкино и сама захлебывалась в отвращении к себе, которое рикошетом било по собственному ребенку. Лишь с годами, когда юношеская ярость выгорела, оставив лишь пепел, пришла простая, как удар под дых, мысль: «Ребенок ни в чем не виноват». Мира была плодом насилия. Она зародилась в тени чужого преступления, породив в сердце матери лишь бесконечную, выжигающую ненависть. К себе, к этому миру и к невинному существу, чьи синие глаза пожирали Юкино заживо. Сколько она себя помнила, столько боролась с безумным желанием сомкнуть пальцы на шее младенца. Она не выносила и секунды наедине с ней: подбрасывала знакомым, оставляла в притонах, теряла в лабиринтах чужих жизней, истово молясь лишь об одном — никогда больше не видеть её глаз, что роднили девочку с ее «отцом». Молитвы были услышаны. В пять лет у Мираи пробудилась причуда. Стоило слуху об этом просочиться в криминальные низы, как за девочкой пришел сам Все За Одного. Тогда Юкино было плевать. Пусть бы Зен вырвал причуду с корнем, оставив лишь пустую оболочку, пусть бы убил — мать не повела бы и бровью. Но девочка чем-то зацепила Мастера. Что именно он разглядел в этом маленьком зверьке, Юкино не понимала до сих пор, но спустя четырнадцать лет она впервые почувствовала нечто похожее на благодарность. С годами густая синева глаз Мираи выцвела, приобретя небесный, почти прозрачный оттенок. Никто не знал наверняка, но, скорее всего, это была плата: за мощь причуды девушка отдавала собственное зрение. Жестокая сделка, где каждое использование причуды вел во тьму. Этот тающий цвет глаз изменил всё. Юкино больше не могла презирать ту, чья единственная вина заключалась в насильном зачатии. Теперь на месте ненависти пульсировала лишь невыносимая, удушающая жалость. Но как искупить грех перед ребенком, которого ты сама превратила в идеальное оружие, Юкино не знала. Вязкая, багровая жидкость лениво скользила по зеркальной стали катаны. Секунда — и её бесцеремонно стерли марлей. На тонких пальцах остались неопрятные разводы чужой крови; Мира тяжело выдохнула, одарив безразличным взглядом обмякшее тело у своих ног. В комнате стало зябко. Казалось, остывающий труп, словно открытый ледник, выкачивал остатки тепла из пространства. Кайшин ровным штрихом вычеркнула очередное имя из списка и спрятала потрепанный лист во внутренний карман бомбера. Очередная миссия, очередная тишина. Она стояла в центре чужой смерти, такая же холодная и прозрачная, как её гаснущие глаза. — Что творится в голове у убийцы, когда он наносит смертельный удар? Тога опустилась на корточки рядом с телом, с почти религиозным восторгом разглядывая идеально ровный разрез на животе жертвы. Мира бесстрастно наблюдала за ней. Отец решил, что Химико есть чему поучиться у неё, но Кайшин не питала иллюзий: на счету Тоги было достаточно жизней, чтобы она знала вкус смерти не хуже ветерана. — Полагаю, ты и сама прекрасно знаешь ответ, — монотонно отозвалась Мира. — Я чувствую... удовлетворение. Даже не знаю, с чем это сравнить, — Тога завороженно покрутила лезвие ножа перед лицом. — О, точно! Эйфория. Неописуемый восторг, — она едва слышно застонала, смакуя вспыхнувший в голове образ. — А что чувствуешь ты, Мира? — Ничего. Безразличие. Это моя работа, не более того, — отрезала Кайшин, с сухим щелчком вогнав катану в ножны. — Папочка! Мы дома! Тишину квартиры взрезал звонкий детский голос за дверью. Секундой позже помещение наполнил истошный, душераздирающий крик ребенка. Даже свежий летний воздух, врывающийся в открытое окно, не мог выветрить из комнаты запах внезапной смерти и ужаса, застывшего в глазах мальчика. Тога направлялась к бару почти вприпрыжку, явно удовлетворенная проделанной работой. Остывающая плоть мужчины была для неё усладой, а крик его сына заставил девичье сердце трепетать от судорожного счастья. Пока Химико беззаботно разгуливала по городу в своем обычном обличье, не боясь лишних глаз, Мира плотнее натянула кепку, скрывая лицо от объективов камер на уличных столбах. Кайшин действовала с математической точностью: она знала каждый шаг наперед, виртуозно обрубала любые «хвосты» и просчитывала все риски до секунды. Беспечность Тоги, готовой открыто демонстрировать свой триумф на людных улицах, где её легко могли опознать как опасную преступницу, неимоверно бесила Миру. Но она молчала. Пытаться исправить сломанную психику этой девчонки было бессмысленно. Именно поэтому Мира предпочитала работу в одиночку — в одиночестве не было места чужим осечкам и неуместным эмоциям. — Папочка! Мы дома! — Тога с сияющей улыбкой попыталась запрыгнуть на Даби, но тот сухо шагнул в сторону, и девушка с глухим стуком впечаталась в стену. Парень даже бровью не повел, проигнорировав поток отборных ругательств, посыпавшихся в его адрес. — Мастер ждет тебя, — он в упор посмотрел на Миру, которая молча стянула бомбер и небрежно бросила его на стол. — И не смей разбрасывать здесь свое шмотье. Я тебе не горничная, чтобы вечно за тобой подчищать. Даби грубым, порывистым движением всучил вещь девушке, смерив её взглядом, полным нескрываемой неприязни. Кайшин промолчала — лишь полоснула его в ответ ледяным взором небесных глаз и скрылась в коридоре. В такие моменты отсутствие материнского воспитания заявляло о себе особенно остро. Единственное, чему Юкино Кайшин сумела обучить дочь — это искусству отнимать жизнь. Когда-то Юкино была лучшим клинком в арсенале Все За Одного, но годы разгульной жизни, дешевый виски и бесконечный табачный дым превратили её в тень былого величия. В свои сорок она уже не могла так виртуозно владеть катаной, и Мира, которую мать натаскивала с семи лет, стала её закономерной заменой. Мира помнила, как у нее начались месячные — она была уверена, что умирает: живот разрывало от боли, словно внутри проворачивали ржавый нож, а вид собственной крови поверг девочку в первобытный ужас. Зен, не зная, что делать с «поломкой» своего инструмента, отправил её к врачу. Вредная старуха в медкабинете лишь сухо бросила: «Нашла из-за чего нюни распускать. Все девки терпят, и ты потерпишь», — и сунула в руки пачку прокладок. Без женского тепла и участия матери в жизни Мира выросла именно такой, какой её желал видеть Мастер — идеальным оружием. Ему не требовалось от неё ничего, кроме безупречных убийств, но самой Мире предстояло выживать в мире, где её единственный навык был предназначен лишь для разрушения. — Ты звал меня, отец? Зен сидел за массивным дубовым столом, погруженный в изучение документов. Он на мгновение поднял взгляд на вошедшую девушку и протянул ей увесистую папку. — Здесь досье на каждого из класса 1-А. Изучи их досконально. Тебе предстоит просмотреть будущее каждого из этих детей вплоть до дня нашей решающей битвы, — голос Мастера был привычно размеренным, а в холодном взгляде читалась абсолютная, гранитная уверенность. — Найди ключевые моменты их судеб. Тебе нужно изменить историю так, чтобы Кацуки Бакуго был мертв задолго до того, как начнется бой. — Поняла. — Завтра — твой первый день. Собери как можно больше личных данных, вскрой их слабости и секреты. Нам нужно всё, что можно использовать против них. — Хорошо, отец. Мира плотно затворила дверь и впилась взглядом в верхнюю страницу досье. Бакуго Кацуки. Строчки ложились на бумагу сухими фактами: дата рождения, рост, вес, причуда. «Взрывная волна». Интеллект выше среднего, скверный характер, поразительные боевые инстинкты. Текст обрисовывал безупречный портрет хищника, который не привык ждать первого хода и предпочитал вгрызаться в противника на опережение. Мира протяжно выдохнула и направилась в свою каморку, не отрывая глаз от фотографии. Убить мальчишку — задача тривиальная, почти рутинная. Но это лицо... В видениях будущего оно не было покрыто гарью и яростью, как на этом снимке. Там, в мареве грядущего, он стал ей кем-то бесконечно близким. Почти родным. «Если я допущу это снова, я проиграю», — холодная мысль отрезвила её лучше осеннего дождя. Она заперлась в комнате и опустилась на футон, сжимая папку так сильно, что бумага жалобно хрустнула. Чтобы уничтожить Кацуки Бакуго, ей нужно было не просто найти брешь в его причуде. Ей нужно было выстроить вокруг своего сердца ледяную стену, через которую не просочится ни капли той симпатии, что предсказало ей проклятое зрение. В ту ночь Мира впервые не пила. Она сидела в полумраке, глядя на мигающую лампочку, и методично стирала из памяти их взаимоотношения из будущего, заменяя их образом холодного трупа у ног Шигараки. Завтра она войдет в UA не как соратница, а как палач, знающий приговор заранее.