Часть - 5.

Воскресенье в Хогвартсе всегда было днём странного, вымученного спокойствия. После вчерашней ночной эпопеи с оранжереей и «Слезами феникса» подземелье Слизерина походило на поле после битвы. Кто-то отсыпался за плотными зелёными занавесками, кто-то сидел в гостиной с видом мученика, пытаясь заставить учебники по зельеварению зайти в похмельную голову. Эмили проснулась поздно, с лёгким, но неприятным ощущением песка под веками и тяжёлой, вязкой мысли о предстоящем вечере. О библиотеке. О Томе Реддле. Слова «отдел редких манускриптов» висели в сознании, как несмываемое клеймо. Любопытство — острое, почти болезненное — боролось с инстинктивным желанием отгородиться, убежать в привычный, лёгкий мир вечеринок и насмешек. Она нашла Тео в дальнем углу гостиной, у маленького столика с шахматной доской. Он играл сам с собой, двигая фигуры одной рукой, а другой подпирал голову. Выражение лица было сосредоточенным, усталым. Рядом стояла остывшая чашка кофе. — Живёшь, — констатировала она, опускаясь в кресло напротив. Её голос был хрипловатым. — С натяжкой, — ответил он, не отрывая взгляда от доски. — Мой мозг чувствует себя так, будто его хорошенько потрясли в банке с галькой. А ты? — Как выжатый лимон. Который ещё и подожгли для верности. Что это за зелье нам всучил твой торговец? — Алгард будет иметь со мной разговор, — пообещал Тео, наконец подняв на неё глаза. В них мелькнула привычная искорка. — В смысле, я с ним поговорю. Используя невербальные аргументы. Ты вчера… ничего. Он имел в виду не похмелье. Он имел в виду оранжерею. Их разговор вчера вечером был поверхностным, утонувшим в алкоголе и усталости. Сейчас, в холодном свете дня, тема висела в воздухе неудобным, невысказанным вопросом. — «Ничего» — это хорошо или плохо? — спросила она, оттягивая момент. — Это по-твоему, — парировал он, передвигая ладью. — Для меня это было «что-то». Что-то большое. И немного пугающее. Как если бы мой любимый ножик для масла внезапно проявил способности боевого клинка. Интересно, но непрактично в быту. Эмили усмехнулась. Это был классический Нотт — сводить всё к абсурдной аналогии. — Я тебя пугаю? — Меня? Нет. Но ты начинаешь пугать окружающих. И привлекать внимание. Не то внимание, когда на тебя смотрят потому, что у тебя короткая юбка или острый язык. Другое. — Внимание Реддла? — выпалила она, сама не ожидая такой прямолинейности. Тео замер, его пальцы застыли над фигурой короля. Он медленно откинулся на спинку стула. — А, — произнёс он протяжно. — Значит, он уже подошёл. Я так и думал. Вчера, после класса, он смотрел на тебя как коллекционер на редкую бабочку. Без пинцета, но с явным намерением его достать. — Он предложил встретиться. В библиотеке. Сегодня, — призналась Эмили. Ей стало легче, когда это было высказано вслух. Тео свистнул. — Рандеву в библиотеке. Как романтично. Вы будете читать друг другу сонеты среди фолиантов? Или он сразу перейдёт к демонстрации запрещённых заклинаний? — Он сказал, там есть что-то, что может меня заинтересовать. Относительно… того, что я умею. — Конечно, заинтересовать, — голос Тео стал резче, в нём зазвенела нехарактерная колючесть. — Том Реддл ничего не делает просто так. У него на всё есть цена. И план. Ты в курсе, что он единственный студент за последние пятьдесят лет, который имеет постоянный доступ в Запретное крыло? Дамблдор лично разрешил. Он что-то ищет. Что-то конкретное. И люди для него — либо ступеньки, либо инструменты. — Ты думаешь, я стану тем или другим? — спросила она, и в её голосе тоже зазвенела сталь. — Я думаю, что ты сильная, умная и чертовски самоуверенная, — отрезал он, вставая и начиная ходить взад-вперёд. — И именно поэтому можешь не разглядеть, когда тебя ведут в нужном кому-то направлении. Реддл — гений. И он холодный как лёд на глубине в милю. У него нет друзей, у него есть союзники. И пока они полезны. Ты вчера была очень, очень полезна. Ты спасла наши шкуры. И он это видел. Эмили молчала. Всё, что говорил Тео, было правдой. Но была и другая правда — та, что грызла её изнутри. Непонимание самой себя. Сила, которая была частью её, но вела себя как отдельное, неуправляемое существо. — А что, если он прав? — тихо спросила она. — Что, если это не просто «фокус», а что-то большее? Что, если эту… силу… можно понять? Контролировать? А не просто выплёскивать, когда достанет Поттер или сломается бутылка? Тео остановился перед ней, его лицо было серьёзным. — А тебе это нужно? Этот контроль? Ты же прекрасно живёшь и так. Мы прекрасно живём. У нас есть всё: вечеринки, выпивка, отличный секс, — он ухмыльнулся, но улыбка не добралась до глаз, — и никто не пытается разобрать нас на составные части. Зачем лезть в его игры? Они всегда кончаются кровью. Метафорической или настоящей. — Может, мне надоело быть просто «Эмили, которая умеет колдовать без палочки, когда злится»? — вырвалось у неё. — Может, я хочу знать, почему. Что это значит. Откуда это. Тео, я даже не знаю, было ли это у кого-то ещё в моей семье! Мои родители… они обычные, сильные маги, но не настолько. Я — аномалия. И это начинает бесить. Он смотрел на неё, и в его глазах шла борьба. Ревность? Страх? Желание защитить её от всего мира, включая её саму? — И ты думаешь, Реддл даст тебе ответы? — спросил он наконец. — Он даст тебе ровно столько информации, сколько нужно, чтобы ты стала ещё более полезным инструментом. Это его метод. — А может, я сама решу, как этой информацией распорядиться, — бросила она вызов. — О, конечно. Потому что с Томом Реддлом так легко торговаться. Он известный демократ и сторонник равного партнёрства. Они замолчали, напряжение висело в воздухе. Это был их первый по-настоящему серьёзный спор. Не обмен колкостями, а столкновение мировоззрений. Тео первым сдался. Он вздохнул, провёл рукой по волосам. — Ладно. Ладно, Гранде. Ты взрослая ведьма. Сама решаешь, с кем общаться. Но… — он подошёл, опустился перед её креслом на корточки и взял её руки в свои. Его пальцы были тёплыми, крепкими. — Но обещай мне одно. Обещай, что если он начнёт говорить о вещах, от которых стынет кровь… о настоящей Тёмной магии, о вещах, которые нельзя отменить… ты выйдешь оттуда. Немедленно. И придёшь ко мне. Не пытайся быть умнее его. Он в этом на несколько световых лет впереди любого из нас. Эмили посмотрела в его глаза. В них не было насмешки. Была только тревога и что-то очень похожее на боль. — Обещаю, — тихо сказала она. — И ещё, — его голос стал тише, интимнее. — Не забывай, кто здесь твой настоящий союзник. Кто может рассмешить тебя до слёз. Кто знает, как ты любишь, когда тебя целуют вот здесь, — он лёгким движением большого пальца провёл по чувствительной коже на её шее под ухом, заставив её вздрогнуть, — и кто не станет смотреть на тебя как на артефакт или феномен. Для меня ты — просто Эмили. Самая острая, самая красивая и самая проблемная ведьма в этом замке. И мне, в общем-то, больше ничего и не нужно. Он поднялся, потянул её за собой и поцеловал. Этот поцелуй был другим. Не вчерашним, исследующим, и не их обычным, весёлым. Он был каким-то… заявляющим. Как будто он пытался запечатать в нём своё предупреждение, свою просьбу, своё «останься». В нём была страсть, но и отчаяние. Когда они разомкнулись, он прижал её голову к своему плечу. — Иди. Узнавай свои ответы. Но помни о цене. И помни, что здесь есть я. И Блейз с его выпивкой. И этот дурацкий, прогнивший насквозь Слизерин. Мы — твои. Даже Малфой, в каком-то извращённом смысле. А Реддл… он ничей. Он сам по себе. И это делает его самым опасным существом в этих стенах. Весь оставшийся день прошёл в тягостном ожидании. Эмили пыталась читать, но слова расплывались. Она слонялась по гостиной, слушала, как Блейз и Драко спорят о достоинствах разных моделей мётел, наблюдала за Пэнси, которая пыталась вышить на платке герб Слизерина и вечно путала стежки. Всё казалось каким-то плоским, ненастоящим. Как декорация. Тео держался рядом. Он шутил, подкалывал её, как обычно, но в его прикосновениях была какая-то новая, цепкая нежность. Как будто он боялся, что она может раствориться в воздухе. Когда начало смеркаться, и в гостиной зажглись зелёные лампы, Эмили поняла, что дальше тянуть бессмысленно. Она поднялась. Тео, сидевший с ней на диване, посмотрел на неё. Он ничего не сказал. Просто кивнул. Его лицо было непроницаемым. Она вышла в коридор и направилась к библиотеке. Её шаги гулко отдавались в каменных переходах. Встречные студенты — в основном робенгоровцы и пуффендуйцы, погружённые в свои дела, — не обращали на неё внимания. Библиотека в воскресный вечер была почти пуста. Мадам Пинс, словно хищная птица, облетела свои владения и удалилась в подсобку. В воздухе пахло пылью, старым пергаментом и тишиной. Эмили прошла между бесконечными рядами стеллажей к самой дальней части зала — к тяжёлой дубовой двери с табличкой «Отдел редких манускриптов. Доступ по особому разрешению». Дверь была приоткрыта. Из щели лился узкий луч тёплого света. Она сделала глубокий вдох и вошла. Комната была небольшой, круглой, с высоким куполообразным потолком. Полки здесь были не деревянными, а каменными, встроенными в стены. На них лежали не книги в привычном понимании, а свитки, кожаные фолианты, скреплённые массивными застёжками, и даже несколько странных предметов, похожих на резные деревянные или костяные дощечки. Воздух был ещё более насыщенным, густым от магии и времени. Том Реддл стоял посреди комнаты у высокого конторского стола, на котором уже лежало несколько томов. Он был одет не в школьную форму, а в тёмные, простые, но безупречно сидящие брюки и рубашку с расстёгнутым воротом. Он что-то выписывал на лист пергамента, его движения были точными и быстрыми. Услышав шаги, он поднял голову. Его лицо не выразило ни удивления, ни радости. Только лёгкое, деловое удовлетворение. — Гранде. Ты пришла. — Ты же ждал, что я приду, — сказала она, останавливаясь в нескольких шагах от стола. — Я рассчитывал на вероятность. Рад, что не ошибся в оценке твоего любопытства. Он отложил перо и обернулся к полкам. — Ты задавала себе вопрос: почему? Почему ты, а не кто-то другой? Почему так, а не иначе? — Да, — коротко ответила Эмили. — Стандартная магическая теория, которую вдалбливают нам с первого курса, гласит, что сила волшебника зависит от наследственности, тренировки и силы воли. Это упрощение. Удобное для масс. Как сказка про фею-крёстную для маглов. Он подошёл к одной из полок и с лёгкостью вытащил массивный том в чёрной, потрёпанной коже. — Есть силы более глубокие. Природные. Стихийные. Они не проходят по каналам палочки. Они — сама ткань магии. Редко кто может к ним прикоснуться сознательно. Чаще это проявляется спонтанно. В минуты сильного стресса, страсти, ярости. Как у тебя. Он положил книгу на стол перед ней. На обложке не было названия, только вытисненный странный символ, похожий на три пересекающиеся дуги. — Это один из немногих сохранившихся трактатов школы магов-отшельников с Гебридских островов. XII век. Они изучали магию как явление природы, а не как инструмент. Они называли твой тип силы «Диким Пламенем» или «Непряденой Нитью». Сила, не опосредованная артефактами. Чистая воля, воплощённая в действии. Эмили смотрела на книгу, не решаясь прикоснуться. — И что? Они научились это контролировать? — Они научились… направлять. Но их путь был путём отречения. Медитаций. Уходом от мира. Они считали, что такая сила слишком чиста, чтобы быть запятнанной обычными, бытовыми чарами. Для тебя, полагаю, этот путь закрыт. В его голосе прозвучала лёгкая, почти неощутимая насмешка. — Есть и другие источники, — продолжил он, открывая книгу на помеченной закладкой странице. На пожелтевшем пергаменте были изображены сложные диаграммы, похожие на схемы потоков энергии. — Более… практичные. В XVI веке алхимик Магнар Спирос выдвинул теорию о «внутреннем кристалле» — врождённом фокусе силы внутри особенно одарённых магов. Он считал, что этот «кристалл» можно… шлифовать. Усиливать. С помощью определённых ритуалов и знаний. Он смотрел на неё, оценивая реакцию. — Звучит смутно, — сказала Эмили, но её сердце билось чаще. Это было уже что-то. Не просто констатация, а теория. Путь. — Потому что это лишь теория. Практические труды Спироса были утеряны. Или уничтожены, — Том закрыл книгу. — Но его идеи перекликаются с более поздними работами. С тем, что изучаю я. Он сделал паузу, давая словам просочиться. — Я изучаю природу души, Гранде. Не сентиментальной, а магической сущности. Того, что делает нас больше, чем просто людьми. Того, что является источником нашей силы. И я убеждён, что такие проявления, как твои, — это не аномалия. Это признак особенно мощной, особенно… цельной души. Которая ещё не научилась говорить на языке формальной магии, но уже может кричать на языке силы. Эмили слушала, заворожённая. Он говорил не как учитель, снисходительно объясняющий азы. Он говорил как равный. Как исследователь, делящийся гипотезами. Это было невероятно лестно. И опасно. — И что ты предлагаешь? — спросила она. — Медитировать, как гебридские отшельники? — Нет, — он покачал головой. — Я предлагаю тебе научиться понимать свой собственный язык. Если твоя сила реагирует на эмоции — значит, эмоции и есть ключ. Но не хаотичные. Сфокусированные. Контролируемые. Гнев, направленный не на разбивание бутылок в оранжерее, а на… конкретную цель. Желание, преобразованное не в поцелуй, а в магический импульс. Он подошёл ближе. От него не пахло ничем, кроме холода и старой бумаги. — Ты можешь больше, чем просто создавать щиты или гасить магический дым, Гранде. Ты можешь творить. Или разрушать. Всё зависит от того, научишься ли ты слушать себя. И от того, кто даст тебе инструменты для этого обучения. — Эти инструменты… они в книгах? — спросила она, глядя на полки. — Частично. Частично — в практике. И в готовности выйти за рамки того, что считают «безопасным» и «допустимым» в этом уютном, закостеневшем мире, — его голос стал тише, но от этого только весомее. — Магия не бывает светлой или тёмной. Она бывает сильной или слабой. Эффективной или нет. Всё остальное — морализаторство для слабых умов, которые боятся собственного потенциала. Он снова отвернулся и подошёл к небольшой, почти незаметной нише в стене. Оттуда он вынул не книгу, а небольшой ларец из тёмного дерева. — Вот. Практика. Более наглядная, чем теории Спироса. Он поставил ларец на стол и открыл его. Внутри, на чёрном бархате, лежал гладкий, отполированный камень размером с кулак. Он был абсолютно чёрным, но в его глубине, казалось, плавали крошечные искорки, как далёкие звёзды. — Обсидиан с вершины вулкана Этна, — пояснил Том. — Пропитанный естественной, дикой магией земли и огня. Он не реагирует на обычные заклинания. Но на чистую, непосредственную силу воли… должен. Он отступил на шаг, приглашая её жестом. — Попробуй. Не заклинание. Просто… захоти, чтобы он изменился. Сконцентрируй на нём ту самую эмоцию, что заставляет твою магию вырываться наружу. Неважно, какую. Эмили смотрела на камень. Это был вызов. Более явный, чем всё до этого. Она вспомнила слова Тео: «обещай, что выйдешь, если…». Но это же просто камень. Что может случиться? Она подошла к столу, положила руки по обе стороны ларца, но не касаясь камня. Она закрыла глаза, пытаясь вызвать в себе то самое чувство — то острое, колющее раздражение, что наполняло её в оранжерее. Но здесь, в тишине, под его оценивающим взглядом, это было сложно. Она чувствовала себя глупо. «Сконцентрируйся», — приказала она себе. Вспомнила взгляд Гермионы. Глупую ухмылку Поттера. Беспомощность Уизли. Да, вот оно — лёгкое, знакомое жжение где-то под рёбрами. Она представила, как это жжение струится по её рукам, направляется в камень, не как заклинание, а как продолжение её воли. Её желания изменить его, заставить подчиниться. Ничего не происходило. Она открыла глаза. Камень лежал как лежал, чёрный и немой. — Не вышло, — сказала она, разочарованно. — Ты пыталась вызвать эмоцию искусственно, — констатировал Том. Его голос не выражал ни разочарования, ни удивления. — Это не сработает. Это должно быть… настоящим. Попробуй на мне. Она удивлённо посмотрела на него. — На тебе? — Вызови во мне раздражение. Или что угодно. Используй это как топливо. Не заклинание, просто… направь на меня то, что ты чувствуешь ко мне сейчас. Любопытство? Недоверие? Вызов? Это было ещё более странно. Но вызов был принят. Она посмотрела на него — на его безупречное, спокойное лицо, на тёмные глаза, которые видели в ней только «феномен». И да, это сработало. Лёгкое раздражение от того, что он держит всю ситуацию под контролем. От того, что он считает себя вправе её изучать. От его абсолютной, ледяной уверенности. Она снова закрыла глаза, но теперь не представляла абстрактный камень. Она представляла его. Тома. И то раздражение, что он вызывал. Она позволила этому чувству нарастать, сконцентрировала его в груди, а потом мысленно, с силой, толкнула в его сторону. Она открыла глаза. Том стоял неподвижно. Но его волосы, всегда идеально уложенные, слегка приподнялись, будто от лёгкого ветерка, которого в комнате не было. Искры в обсидиане замигали чуть ярче, на секунду вспыхнув алым. Эффект длился менее двух секунд. Потом всё улеглось. Но это было. Она это сделала. Направленно. Не как рефлекс, а почти как действие. Том медленно кивнул. В его глазах вспыхнуло что-то похожее на удовлетворение. Не радость. Скорее, подтверждение гипотезы. — Вот видишь, — сказал он тихо. — Это и есть начало. Эмоция как катализатор. Воля как проводник. Тебе не нужны слова. Тебе нужно лишь намерение, подкреплённое силой чувства. Эмили смотрела на свои руки. Они не дрожали. Но внутри всё пело от странного, нового ощущения. Это было не как взрыв. Это было как… точный удар. — Это всё? — спросила она, и её голос звучал чужо. — Это основа, — поправил он. — Дальше — сложнее. Умение вызывать нужную эмоцию по желанию. Усиливать её. Направлять на более сложные задачи. Не гасить дым, а, скажем, создавать его. Или изменять свойства предметов. Или влиять на сознание. Он снова подошёл к полкам. — Я могу дать тебе тексты. Те, что не найти в общем каталоге. Трактаты по психомагии, по связи аффектов и магических проявлений. Но их мало. Большую часть пути тебе придётся проходить самой, методом проб и ошибок. Я могу быть… проводником. Давать направления. Ставить задачи. Эмили понимала, что сейчас решается всё. Она стоит на пороге. За ней — привычный мир, Тео, Блейз, смех, выпивка, лёгкость. Впереди — этот холодный, умный человек и путь в неизвестность, к силе, о которой она даже не мечтала, но которая, кажется, всегда была её частью. — Почему? — вырвалось у неё. — Почему ты это делаешь? Что тебе с этого? Том обернулся. Его лицо было спокойным. — Потому что расточительство — это глупо. Потому что видеть такой потенциал и позволить ему зарыться в сидре и пустых разговорах — преступление. А что касается меня… Знания, которые ты можешь дать, наблюдая за собой, бесценны для моих собственных исследований. Мы можем быть… взаимовыгодными проектами. Он не говорил «друзьями». Не говорил «союзниками». «Взаимовыгодные проекты». Это было честно. И по-своему пугающе. — Дай мне подумать, — сказала Эмили, отступая на шаг. — Конечно, — он кивнул. — Размышление — признак ума. Но не затягивай. Окно возможностей не вечно. И, Гранде… — он сделал паузу, — будь осторожна с тем, кому расскажешь об этом. Даже с самыми близкими. Не все поймут. Многие испугаются. А страх — плохой советчик. Он явно намекал на Тео. И, возможно, был прав. Эмили вышла из отдела редких манускриптов, чувствуя, как земля уходит у неё из-под ног. В голове гудело от новой информации, от ощущения той крошечной победы с камнем. Она шла по коридорам, не видя ничего вокруг. Она не пошла сразу в гостиную Слизерина. Она поднялась в ближайшую пустую классную комнату, села на подоконник и смотрела на темнеющие окрестности Хогвартса, пытаясь привести мысли в порядок. Он предложил ей силу. Настоящую. Не ту, что вырывалась случайно, а ту, что можно взять в руки, как оружие. Или как инструмент. Цена? Её независимость? Её связь с Тео? Стать «проектом» самого опасного студента в школе? Но разве она не всегда хотела быть больше, чем просто одной из многих? Разве её сарказм и холодность не были попыткой отгородиться от мира, который казался ей слишком мелким, слишком тесным? Она просидела так, наверное, час. Пока не стемнело окончательно и в окнах не зажглись огни. Когда она наконец спустилась в подземелье, в гостиной было шумно. Блейз снова устроил что-то вроде скромного сборища. Он разливал какой-то золотистый ликёр и громко спорил с Драко о преимуществах трансгрессии. Тео сидел в стороне, в том же кресле, где она оставила его, и смотрел в огонь. Он поднял глаза, когда она вошла. Вопрос в них был красноречивее любых слов. Она подошла, села на подлокотник его кресла. Он молча обнял её за талию, прижал к себе. Его тело было напряжённым. — Ну что? — спросил он очень тихо. — Узнала, кто ты такая? — Не совсем, — ответила она, кладя голову ему на плечо. Запах его кожи, его тепла был таким знакомым, таким успокаивающим после ледяной интеллектуальной атмосферы библиотеки. — Но… кое-что прояснилось. — И? — его голос был сдержанным. — И я не знаю, что делать, — призналась она шёпотом. Это была первая по-настоящему честная фраза за весь вечер. Тео вздохнул, и в этом вздохе было облегчение, что она не врёт, и новая тревога. — Знаешь что, — сказал он, целуя её в волосы. — Давай сегодня не будем думать. Ни о чём. Только ты, я, и, возможно, эта бутылка, которую Забини назвал «Эликсиром забвения», хотя пахнет он, как одеколон моего деда. Завтра мир не рухнет. А сегодня… сегодня просто будь здесь. Со мной. Она обернулась и поцеловала его. Долго, глубоко, отчаянно, пытаясь раствориться в этом поцелуе, в его тепле, в этой простоте. Он ответил с той же страстью, с тем же отчаянием, будто чувствовал, что держит что-то хрупкое, что вот-вот может выскользнуть из рук. Он поднял её на руки — она вскрикнула от неожиданности — и понёс по направлению к спальням, игнорируя свист и одобрительные возгласы Блейза. — Продолжайте без нас! — бросил он через плечо. — У нас срочное частное дело. Связанное с… углублённым изучением практической магии. Он захлопнул дверь своей спальни (отдельной комнаты для старост) за спиной и опустил её на кровать. Здесь пахло им: кожей, старыми книгами, дорогим мылом и ещё чем-то неуловимым, что было просто Тео. Не было слов. Были только прикосновения, поцелуи, сброшенная одежда. Это была не просто страсть. Это был якорь. Для неё — попытка убежать от сложного выбора, утонуть в чём-то простом и понятном. Для него — попытка доказать, что то, что есть между ними, реальнее, сильнее, важнее любых обещаний силы извне. Он был нежен и груб одновременно. Он знал её тело, знал, что заставляет её стонать, а что — смеяться сквозь поцелуй. И сегодня в каждом его движении, в каждом прикосновении было послание: «Я здесь. Я твой. Это — реально». А она цеплялась за него, за эти ощущения, как утопающий за соломинку. Вспышки удовольствия, боль от его пальцев, впивающихся в её бёдра, его голос, шепчущий ей на ухо то смешные, похабные шутки, то просто её имя — всё это было щитом от холодного, логичного голоса Тома Реддла и от страха перед самой собой. Позже, когда они лежали в темноте, слыша только собственное дыхание и далёкий гул вечеринки из гостиной, Тео обвил её рукой и прижал к себе. — Что бы ты ни решила, — сказал он в темноте, — я буду здесь. Даже если мне это будет чертовски не нравиться. Потому что иначе… иначе тогда всё это, — он сделал жест, указывая на них и на комнату, — было просто веселым времяпрепровождением. А для меня это не так. Она не ответила. Просто прижалась к нему ближе, закрыв глаза. Но в темноте за веками она снова видела тот чёрный обсидиан и крошечные искорки, вспыхнувшие алым по её воле. И понимала, что ничего уже не будет по-прежнему. Дверь приоткрыли. И закрыть её будет невозможно. Выбор был сделан. Теперь оставалось только решить, в какую сторону сделать шаг.