Часть - 8.

Утро после Комнаты Требований было недобрым. Голова гудела не от похмелья (эликсир Блейза работал безотказно), а от странной, вибрирующей усталости — будто тело пережило не вечеринку и бурный секс, а какой-то глубокий, изматывающий стресс. Эмили спустилась в Большой зал позже всех, надеясь, что основной поток завтракающих уже схлынет. Не повезло. Слизеринский стол был полупуст, но на том конце, где обычно собиралась их компания, сидели Тео и Блейз. Тео ел тост с видом человека, разгадывающего сложнейшую головоломку. Блейз, напротив, сиял, как новенький галлеон. — Живая! — крикнул Блейз, заметив её. — А я уж думал, тебя Комната поглотила навеки в качестве платы за свои услуги. Или Нотт заебал до смерти. Оба варианта вероятны. Эмили села напротив Тео, стараясь не встречаться с ним глазами. Между ними висело невысказанное вчерашнее. Его слова. Её молчание. — Я в порядке, — буркнула она, наливая себе чай. — Просто спала как убитая. — Неудивительно, — сказал Тео, не глядя на неё, а внимательно изучая свой тост. — Нагрузки были… интенсивные. И физические, и эмоциональные. Его тон был ровным, но подтекст ясен. Эмили чувствовала, как по спине пробегают мурашки. В этот момент сзади раздался ровный, низкий голос, который заставил её вздрогнуть, несмотря на всю подготовку. — Гранде. Том Реддл подошёл так бесшумно, что его появление казалось материализацией. Он не садился. Он просто остановился сзади её стула, и она почувствовала, как он слегка наклонился. Его руки легли на стол по обе стороны от её тарелки, не касаясь её, но создавая замкнутое пространство. Его губы оказались в сантиметре от её уха. От него не пахло ничем, кроме чистоты и лёгкого, холодного аромата пергамента. — Не хочешь посетить библиотеку? — прошептал он. Шёпот был таким тихим, что услышали его, наверное, только она и Тео, сидевший напротив. Эмили почувствовала, как вся кровь отливает от лица, а потом приливает обратно, раскалённой волной. Она видела, как мышцы на лице Тео напряглись, как его пальцы сжали нож. Блейз замер с поднесённым ко рту куском колбасы, его глаза стали круглыми. «Уйди», — хотелось сказать ей. «Отвали». Но вместо этого, под взглядом Тео, под этим давящим присутствием сзади, вырвалось другое. Вызов. И себе, и ему, и всем. — Реддл, уйди… Чёрт с тобой. Я к восьми смогу. — Славно, — так же тихо произнёс он, и тепло его дыхания коснулось её уха. Потом давление исчезло. Он выпрямился и ушёл тем же бесшумным, уверенным шагом, как будто просто попросил передать соль. Повисло тягостное молчание. Потом Блейз медленно опустил колбасу на тарелку. — Охуеть, — сказал он с почтительным ужасом. — Это было… интимно. И жутковато. Как предложение руки и сердца от призрака. — Заткнись, Блейз, — хрипло сказал Тео. Он не смотрел на Эмили. Он смотрел туда, куда ушёл Реддл. Его лицо было каменным. — Что? Я просто констатирую! «Посетить библиотеку». В таком тоне обычно говорят «пойдём убьём кого-нибудь» или «я приготовил для тебя сюрприз в подвале». — Блейз, я серьёзно. Заткнись. Эмили встала. Ей было нечем дышать в этом зале, рядом с Тео и его молчаливым обвинением. — Мне нужно… подготовиться к занятиям, — пробормотала она и почти побежала к выходу, чувствуя на спине его взгляд, горячий и раненый. Следующие несколько часов прошли в нервной лихорадке. Эмили не могла сосредоточиться ни на одном предмете. Она механически записывала лекции, ловила на себе любопытные взгляды одноклассников (новость о том, что Том Реддл лично пригласил её куда-то, уже, наверное, облетела половину школы) и избегала встречи с Тео. Он тоже не искал её. Это было хуже всего. После обеда, когда ей смертельно надоело прятаться и думать о предстоящей встрече, она спустилась в гостиную Слизерина. Там, к её удивлению, царило оживление. Блейз Забини, уже полностью восстановившийся, устроил импровизированный карточный турнир. На низком столике перед камином он сражался с Драко Малфоем, Пэнси Паркинсон и ещё парой слизеринцев пятого курса. Деньги на кону не стояли. Стояли «желания». — Иди на хуй, Малфой! — ликовал Блейз, выкладывая на стол стрит-флеш. — Твой полный дом — это просто полный пиздец! Отдавай корону! — Это читерство! — фыркал Драко, бросая карты. — Ты как-то по-особенному тасуешь! — Да, по-особенному — чтобы тебя нахуй послать! Моё желание… э-э-э… Хочу, чтобы ты целую неделю обращался ко всем, включая профессора Снейпа, «ваше сиятельство». — Я скорее сдохну. — Условия игры, ваше сиятельство. Не нравится — не играй в азартные игры с профессионалами. Эмили остановилась, наблюдая за этим спектаклем. Было что-то гипнотическое в этой глупой, бесшабашной нормальности. Тео нигде не было видно. Видимо, он предпочёл отсидеться в спальне или в библиотеке, подальше от неё. — О! Гранде! — заметил её Блейз. — Присоединяйся! Малфой уже почти выплакал все свои слёзы в мою пользу, нужна свежая кровь! Эмили, движимая желанием убить время и не думать, пожала плечами и села на освободившееся место. — Во что играем? — «Пожелай мне хуя», она же «Королевский покер», — пояснил Блейз, ловко тасуя колоду. — Проигравший выполняет одно желание победителя. В пределах разумного. Ну, почти. Игра началась. Эмили всегда была хороша в картах. Она умела считать, блефовать и сохранять ледяное спокойствие. А сегодня ей было всё равно, что добавило дерзости. Она шла ва-банк, когда другие осторожничали, сбрасывала сильные руки, чтобы запутать, и в итоге через полчаса уже смотрела на побеждённого Блейза, который смотрел на свои карты с немым вопросом ко вселенной. — Ну бля… — выдохнул он. — Гранде, ну ты пиздец, шулерманка. Где научилась? — В семье считали, что умение обчистить глупца — полезный социальный навык, — парировала она, собирая карты в колоду. — Не любишь проигрывать? Жаль, придётся привыкать. — Сплюнь, — буркнул Блейз, но глаза его смеялись. Он любил азарт, даже когда проигрывал. — Так, а теперь желание. Хм… — она сделала вид, что задумалась, наблюдая, как Блейз ёрзает. — О, Великий Салазар, — воздел он руки к потолку гостиной, — помилуй мою грешную душеньку. Не дай ей придумать что-то совсем уж долбоёбское. — О, иди соблазни… Грейнджер. Тишина. Потом — взрыв. Драко фыркнул, подавившись своим соком. Пэнси завизжала от восторга. Блейз уставился на Эмили, его лицо выражало целую гамму эмоций: от неверия до паники. — Ты… ты ебнулась? — выдавил он наконец. — Или так, решила еблы дать, а то пиздец скучно живётся?.. Блядь, Гранде! Грейнджер! Всезнайку-отличницу? Ту, что смотрит на нас, как на говно на подошве? Ты в своём уме? — Не нравится? — Эмили склонила голову набок, наслаждаясь его реакцией. Это было отличное отвлечение. — Хорошо, можно поменять. К примеру, на Малфоя. Драко мгновенно перестал смеяться. — Ни в коем случае! Соглашайся на Грейнджер, Забини! Это твой долг как проигравшего! — Сучка, — беззлобно констатировал Блейз, глядя на Эмили. — Да-да, — кивнула она. — И не забудь контрацептивы. Хотя, стоп, зачем? Она же, наверное, считает, что детей приносит аист, читавший книги по медицине. — Я не собираюсь с ней трахаться! — завопил Блейз. — А твой стояк говорит об обратном, — парировала Эмили, указывая взглядом на его брюки. Блейз инстинктивно прикрылся рукой. — Погоди, или это на Нотта?.. А, нет, забыла. На Паркинсон. Пэнси засмеялась и шлёпнула Блейза по плечу. — Извини, милый, но я пока на стороне зла. Это слишком весело. — Изыди, на член Нотта, дьяволица, — простонал Блейз, потирая лицо ладонями. — У тебя неделя, чтобы трахнуть Грейнджер, — чётко и ясно произнесла Эмили, наслаждаясь властью. — Любыми способами. Не обязательно грубыми. Может, тебе удастся заинтересовать её… научным подходом. — Я и говорю — сучка, — повторил Блейз, но уже с тенью улыбки. Азарт в его глазах сменился вызовом. Сложная задача. Почти невыполнимая. Именно то, что он любил. — И я люблю себя, — закончила Эмили, вставая. На часах было без пятнадцати восемь. Пора было идти на встречу с настоящим вызовом. Она вышла из гостиной под смех и обсуждение плана Блейза («Может, подсыпать ей зелье любви?» — «Она вычислит по запаху за километр!»). На пороге она столкнулась с Тео. Он шёл внутрь, его лицо было непроницаемым. Их взгляды встретились. Он услышал, наверное, последнюю часть. Его губы дрогнули в подобии улыбки — невесёлой, кривой. — Развлекаешься? — спросил он. — Как могу, — ответила она и прошла мимо, чувствуя, как что-то рвётся внутри с тихим, болезненным треском. Библиотека в восемь вечера была царством тишины и пыли. Мадам Пинс уже совершила свой вечерний обход и удалилась. В воздухе висело ощущение завершённого дня. Эмили прошла между рядами к Запретному отделу. Дверь была приоткрыта. Внутри Том Реддл уже ждал. Он стоял у высокого конторского стола, на котором были разложены не книги, а несколько странных предметов: гладкий чёрный камень (уже знакомый обсидиан), серебряное блюдо с водой, перо, которое медленно вращалось само по себе, и небольшой, потухший кристалл. Он был одет, как и в прошлый раз, в тёмную, простую одежду, и при свете ламп его профиль казался вырезанным из мрамора. — Точность, — сказал он, не оборачиваясь, услышав её шаги. — Хорошее качество. Садись. Она села на стул по другую сторону стола, чувствуя себя школьницей на экзамене. — Что сегодня? Больше свечей? — Свечи — для начинающих. Ты продвинулась дальше. На сколько, я не знаю. Покажи. Он, наконец, повернулся к ней. Его взгляд был тем же — аналитическим, холодным. — Я… не совсем понимаю, что ты хочешь видеть. — Результаты самостоятельной работы. Ты же выполняла упражнения? Или тетрадь просто лежит под матрасом, собирая пыль? Он знал. Конечно, знал. Она почувствовала прилив раздражения. От его всеведения. От своего положения подопытного кролика. — Я работала со свечой, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Получилось изменить цвет. Ненадолго. На оранжевый. — Эмоция? — Раздражение. Том кивнул, как будто поставил галочку в невидимом чек-листе. — Прогресс есть, но минимальный. Эмоция слишком примитивна, слишком поверхностна. Для серьёзных манипуляций нужна сила другого порядка. Страсть. Ярость. Отчаяние. Или… абсолютная, ледяная концентрация. Что сложнее. Он пододвинул к ней серебряное блюдо с водой. — Вода — отличный проводник для эмоциональных импульсов. Чище, чем пламя. Менее подвержена влиянию внешней магии. Попробуй создать на её поверхности рябь. Без заклинания. Без палочки. Сосредоточься на ощущении… давления. Как будто ты пытаешься надавить на воду пальцем, но не физически. Эмили вздохнула и посмотрела на воду. Она была абсолютно неподвижна, отражая потолок комнаты. Она попыталась сделать, как он говорил. Представила давление. Ничего. Вода оставалась гладкой, как зеркало. Она попробовала разозлиться на своё бессилие. Снова ничего. Только лёгкое головокружение от напряжения. — Не получается, — сдалась она, откидываясь на спинку стула. — Потому что ты пытаешься заставить. Ты должна не заставлять, а позволить. Представь, что твоя воля — это рука. Не сжимай её в кулак. Просто протяни и… коснись. Его объяснения были бесконечно далеки от конкретики. Это было больше похоже на мистическую чушь, чем на науку. Эмили почувствовала скуку и разочарование. Она пришла сюда не за уроками медитации. — Слушай, Реддл… — начала она, но он её перебил. — Теодор Нотт, — произнёс он вдруг, как бы между делом. Его глаза пристально изучали её лицо. — Он не одобряет наши занятия? Вопрос был как удар под дых. Неожиданный, точный, разрывающий все её защиты. Она ощутила, как кровь бросается в щёки, как дыхание перехватывает. Смущение, злость, неловкость — всё смешалось в один горячий ком. И она, чтобы убрать это своё смущение, чтобы вернуть себе хоть какую-то инициативу, выпалила первое, что пришло в голову. Что-то грубое, личное, способное шокировать даже его. — Эм… Реддл. Давно хотела спросить. Ты девственник? В комнате воцарилась тишина, настолько гулкая, что можно было услышать, как где-то падает пылинка. Том Реддл замер. Он не ахнул, не изменился в лице. Но в его тёмных, всегда контролируемых глазах, промелькнуло нечто. Крайнее, абсолютное удивление. Почти шок. Он смотрел на неё так, будто она только что материализовала дракона посреди стола. Потом его лицо снова стало гладким, маской. Уголок его рта дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем усмешку. — К чему вопрос? — его голос был ровным, но в нём появилась новая, опасная глубина. — Хочешь помочь мне это исправить? Увы, но поздно. Теперь ахнула она. Она не ожидала такого прямого, почти похабного ответа. От него. От Тома Реддла. — Я… — она запнулась, чувствуя себя полной идиоткой. — Просто все говорят об обратном. Что ты… не интересуешься таким. — она закончила уже совсем слабо. Том медленно обошёл стол и сел на его край рядом с ней, скрестив руки на груди. Его близость была пугающей. — Вот поэтому, — сказал он тихо, с лёгким ударением на каждом слове, — я и не девственник. Что ебал их мнение. Эмили сглотнула. Диалог пошёл совсем не туда, куда она планировала. Она пыталась вывести его из равновесия, а оказалась сама в ловушке. — Ясно, — пробормотала она. — Нет, не ясно, — поправил он. — Ты спросила — получи ответ. Я не трачу время на романтические томления или погоню за минутным удовольствием. Это неэффективно. Но если возникает необходимость… или возможность, которая вписывается в мои планы… я действую. Без сантиментов. Как и во всём. Теперь твой ход, Гранде. Ты хотела сменить тему с Нотта. Что скажешь? Он поймал её с поличным. И теперь смотрел на неё с холодным, почти хищным интересом, ожидая, как она будет выкручиваться. — Я ничего не хотела менять, — солгала она, отводя взгляд. — Просто… любопытно было. — Любопытство — хороший двигатель, — согласился он, но было ясно, что он не купился. — Но только если оно направлено на правильные вещи. На твою силу, например. А не на мою гипотетическую сексуальную жизнь. Которая, кстати, куда менее хаотична и куда более продуктивна, чем твоя связь с Ноттом. — Не лезь не в своё дело, — прошипела она, чувствуя, как закипает. — Всё, что касается тебя и твоего прогресса, — моё дело, — парировал он. — Потому что Нотт — это помеха. Красивая, остроумная, но помеха. Он держит тебя в зоне комфорта. А рост происходит только за её пределами. Ты это чувствуешь. Поэтому и злишься. И поэтому здесь. Он встал и вернулся на свою сторону стола. — Вернёмся к воде. Попробуй ещё раз. Но на этот раз… представь не абстрактное «давление». Представь, что вода — это зеркало, в котором ты видишь то, что тебя бесит больше всего. И ты хочешь разбить это отражение. Эмили закрыла глаза. Она не хотела следовать его инструкциям. Но его слова про Тео, про зону комфорта, задели за живое. Потому что это была правда. Тео был её комфортом. Её убежищем. И возможно, её тюрьмой. Она открыла глаза и снова посмотрела на воду. И представила. Не абстракцию. Она представила лицо Тео — не смеющееся, не страстное. А то, каким оно было сегодня утром. Каменное. Раненое. Осуждающее. Она представила его слова: «Не становись чужой». И почувствовала, как внутри поднимается волна гнева. Не на него. На себя. На эту ситуацию. На невозможность выбрать что-то одно без потери другого. На этого человека перед ней, который разбирал её на части с таким холодным любопытством. Этот гнев был настоящим. Глубоким. Жгучим. Она не пыталась его сфокусировать. Она просто позволила ему быть. И мысленно, со всей силой этого чувства, ударила по тому воображаемому отражению в воде. Поверхность блюда дрогнула. Не просто рябь. От центра пошла чёткая, круглая волна, ударившая в края с тихим, но отчётливым всплеском. Вода забурлила, как будто в неё упал камень, и несколько капель выплеснулись на стол. Эмили отпрянула, широко раскрыв глаза. Она сделала это. По-настоящему. Том Реддл наблюдал, не двигаясь. Но в его взгляде вспыхнуло то самое, редкое удовлетворение. Как у учёного, чья гипотеза только что блестяще подтвердилась. — Вот, — сказал он тихо. — Видишь разницу? Когда эмоция настоящая. Когда она изнутри. Не надо её выдумывать. Надо найти её и выпустить в нужном направлении. Он подошёл, взял со стола перо, которое до сих пор медленно вращалось, и остановил его. — Следующий этап — манипуляция предметами с заложенной в них магией. Это перо зачаровано на вечное вращение. Попробуй его остановить. Не физически. Силой воли. Представь, что его движение — это шум. А ты хочешь тишины. Эмили, всё ещё под впечатлением от успеха с водой, с энтузиазмом взялась за задачу. Но здесь её ждала неудача. Сколько бы она ни смотрела на перо, сколько бы ни пыталась представить «тишину» или разозлиться на его назойливое движение, оно продолжало крутиться. Медленно, неумолимо. Она пыталась снова и снова, пока у неё не начала болеть голова от напряжения. Ничего. — Почему не получается? — с отчаянием спросила она. — Потому что это другой уровень, — объяснил Том. Он снова сел напротив, его пальцы сложились в замок. — Вода — пассивна. Она лишь отражает и проводит. Заклятие на пере — активно. У него есть своя воля, своя цель. Пусть примитивная. Чтобы повлиять на него, твоя воля должна быть сильнее. Или… хитрее. — Хитрее? — Не всегда нужно ломать. Иногда можно… перенаправить. Обмануть. — Его глаза сузились. — Представь, что заклятие — это поток. Ты можешь построить плотину (но для этого нужно много силы). А можешь прорыть рядом другой канал и перенаправить энергию. Это сложнее, но тоньше. И часто эффективнее. Эмили смотрела на него, и вдруг до неё стало доходить, о каком уровне мастерства он говорит. Это было уже не про «колдовать без палочки». Это было про деконструкцию самой магии. Про то, как она работает на фундаментальном уровне. — Ты… ты так можешь? — спросила она с почтительным ужасом. — Я учусь, — уклончиво ответил он. — Но да. В определённых пределах. Это требует не силы, а понимания. Глубокого понимания. Того, как всё устроено. — Он посмотрел на неё. — Ты хочешь этому научиться? Вопрос повис в воздухе. Это было уже не про «упражнения». Это было предложение войти в мир, где магия была не инструментом, а языком. Где можно было не просто произносить заклинания, а разбирать их на части и собирать заново. Это было пугающе. И безумно притягательно. — Я… не знаю, смогу ли, — честно призналась она. — Сможешь, — сказал он с такой абсолютной уверенностью, что не оставалось сомнений. — Потому что у тебя есть то, чего нет у других. Непосредственный доступ к сырой силе. Тебе не нужно учить язык заклинаний. Тебе нужно научиться говорить на своём. А я могу стать… переводчиком. Он встал, подошёл к полке и достал ещё одну тетрадь, потолще первой. — Возьми. Здесь основы. Теория магических потоков, принципы построения и разбора простейших заклятий. Безопасные эксперименты. Тот же принцип — начинай с воды. Попробуй не просто создать рябь, а задать ей узор. Круги. Спирали. Контролируй не силу, а форму. Он протянул тетрадь. Эмили взяла её. Она была тяжёлой. Не физически. — Зачем ты всё это делаешь? — снова спросила она, но уже без вызова. С искренним недоумением. — Что тебе с этого? По-настоящему? Том на секунду задумался, как будто решая, какую часть правды ей открыть. — Я верю в порядок, — сказал он наконец. — И в потенциал. Мир магии прогнил. Он застрял в прошлом, в предрассудках, в разделении на «светлое» и «тёмное», которое лишь сковывает прогресс. Чтобы изменить это, нужны инструменты. Новые, мощные, неожиданные. Ты — один из таких инструментов. В процессе своего становления ты можешь дать мне знания, которые помогут… перестроить всё. Сделать сильным, чистым, эффективным. Без слабости. Без сантиментов. Он говорил о переустройстве мира. Спокойно, как о плане на следующую неделю. И в его словах не было безумия. Была лишь ледяная, тотальная уверенность. — А если я не хочу быть инструментом? — тихо спросила Эмили. — Тогда ты будешь просто аномалией, — пожал он плечами. — Которая рано или поздно сломается под грузом собственной неконтролируемой силы или будет сломлена другими, кто увидит в тебе угрозу. Выбор, Гранде, всегда за тобой. Но выбирай умно. И помни — окно возможностей не вечно. Он посмотрел на часы, висевшие на стене. — На сегодня достаточно. У тебя есть материал для работы. Возвращайся, когда будут вопросы. Или результаты. Это было откровенное dismissal. Их время вышло. Эмили, всё ещё оглушённая услышанным, молча встала, сунула тетрадь в сумку и направилась к выходу. — И, Гранде, — остановил он её у двери. — Насчёт Нотта. Решай быстрее. Нерешительность — признак слабости. А слабость в нашем деле имеет свойство становиться фатальной. Она вышла, не обернувшись. Коридор библиотеки показался ей тёмным туннелем. В ушах гудели его слова. «Инструмент». «Перестроить мир». «Нерешительность — слабость». Она шла обратно в подземелье, и сумка с новой тетрадью казалась ей неподъёмной. В ней лежали не просто упражнения. В ней лежало будущее. Странное, пугающее, манящее будущее. И ей предстояло решить, хочет ли она в него шагнуть. Зная, что обратной дороги, скорее всего, не будет.