Часть - 10.

Тишина после истории Блейза повисла в гостиной Слизерина сочной, довольной тяжестью. Даже камин, казалось, потрескивал одобрительнее. Тео, наконец-то, снял руки с Эмили и повалился на соседний диван, закинув ноги на спинку. — Ну, Забини, признавайся, — сказал он, глядя в потолок. — Пока ебал всезнайку, хоть раз подумал о дифференциальных уравнениях? Или о таблице Менделеева? Я б на твоём месте не смог — мозг бы вынесло на раз. — О чём, о чём? — Блейз притворно нахмурился, поправляя манжету. — Я, дружище, в такие моменты — чистый лист. Как младенец. Только инстинкты и благородная цель выполнить приказ высшего командования. — Он кивнул в сторону Эмили. — Хотя, чёрт возьми, ты прав. У неё на полке стоял учебник по трансфигурации, и я, пока входил, прочёл заголовок главы: «Принципы взаимозаменяемости молекулярных структур». Почти кончил сразу от скуки. Выручила только мысль о том, что Гранде потом будет меня пытать за подробности. Эмили фыркнула, поднося к губам бокал с вином, который Блейз услужливо налил всем по окончании саги. — Ты преувеличиваешь свою выдержку. Я тебя знаю — ты, наверное, ещё и лекцию ей прочитал про «биологические взаимодействия». — Блядь, точно! — Блейз хлопнул себя по лбу. — Я же ей сказал что-то вроде «видишь, как эффективно происходит передача кинетической энергии?». Она аж вздохнула. Но, кажется, не от разочарования. Тео захохотал своим хриплым, беззлобным смехом. — Господи, это гениально. Ты не просто трахнул отличницу, ты трахнул её с научным подходом. Почти как Реддл, только с эрекцией и без его маниакального блеска в глазах. Имя, брошенное так небрежно, ударило по настроению, как ледяная вода. Тео, кажется, понял это сразу — его смех оборвался, а взгляд стал осторожным. Блейз, не уловив подвоха, продолжал: — С Реддлом не сравнивай, а то обидно. Тот, я уверен, если бы ебался, то с графиком, секундомером и целью улучшить демографическую статистику. Или чтобы вывести новый вид гомункулов. Без всякого кайфа, чистая механика. — Перестань, — буркнула Эмили, отпивая вина. Голос прозвучал резче, чем она планировала. — Надоело уже его в каждую щель вставлять. Есть тема поинтереснее. — О, есть! — подхватил Блейз, всегда готовый сменить направление. — Паркинсон. Она мне вчера намекнула, что хочет «обсудить кое-какие алхимические формулы» в её спальне. Что бы это значило, как думаете? — Что у неё горит трахаться, а ты — ближайший доступный дилдо, — безжалостно диагностировал Тео, уже отойдя от неловкой паузы. — И что она, наверное, уже составила таблицу с оптимальными позами для максимального энергообмена. С графиками. — Мне нравится, как ты мыслишь, — оживился Блейз. — С графиками — это прямо по мне. Можно будет потом сравнить с данными по Грейнджер. Для науки. Эмили встала, чувствуя внезапную потребность в движении, в смене декораций. Эта болтовня, обычно такая спасительная, сегодня давила. Как слишком тесная, но любимая одежда. — Пойду пройдусь. Воздуха глотну. — В восемь вечера? По замку? — Тео поднял бровь. — Опять на свидание к книгам? Или, может, к книжному червю определённого сорта? Она посмотрела на него, и в её взгляде плеснулось что-то опасное. Он ловил её на слове, провоцировал. И ей это надоело. — Может, и так. А тебе-то что? Ревнуешь к полкам с «Запретной магией средневековья»? Или боишься, что я найду что-то поинтереснее, чем твои потуги на остроумие? Он тоже поднялся, и между ними натянулась невидимая струна. Блейз тихо застонал. — О боже, опять. Ребята, может, сначала выпьем, а потом уже будете друг другу глотки рвать? Я как свидетель могу зафиксировать, что оба — идиоты, но красивые. Давайте сохраним эстетику. — Заткнись, Блейз, — сказали они почти синхронно, не отрываясь друг от друга. — Я не ревную, — тихо, но чётко произнёс Тео. — Я беспокоюсь. Это разная хуйня, если ты не в курсе. Ревность — это про «ой, она на кого-то посмотрела». Беспокойство — это про «блядь, она лезет в пасть к дракону и думает, что он просто хочет с ней поболтать о погоде». — Я не лезу в пасть. Я изучаю анатомию дракона. На расстоянии. — Через его ебучие заметки! Которые он лично тебе вручает, как конфетки доверчивой дуре! Ты думаешь, он просто добрый самаритянин от магии? Он каждую твою соплю записывает в свой дневничок и ставит оценку! «Образец №5: проявила эмоциональную нестабильность при упоминании Нотта. Интересно.» Эмили покраснела. От злости и от того, что он, возможно, был близок к правде. — Ты ничего не понимаешь! — выкрикнула она. — Ты просто… боишься всего, что не влезает в твою уютную, пьяную, насмешливую вселенную! Где всё просто: выпил, трахнул, пошутил, посрался с гриффиндорцем! Мир чуть сложнее, извини! — Сложнее? — Тео засмеялся, и в его смехе не было веселья. — Да он не сложнее, Гранде! Он — дерьмовее! И Реддл — не «сложный», он — ебучий психопат в тренировочном режиме! И ты для него не ученица, а лабораторная крыса! И когда эксперимент закончится, он тебя или выбросит, или вскроет, чтобы посмотреть, что у тебя внутри! И мне на это смотреть? Сидеть тут, пить с Забини и ждать, когда принесут обгоревшие останки? Он почти кричал. В гостиной воцарилась мёртвая тишина. Даже Блейз не находился что сказать, его лицо стало серьёзным. Эмили стояла, сжав кулаки, дрожа от ярости и от какого-то другого, холодного чувства — страха, что он прав. — Может, хватит? — тихо, но твёрдо сказал Блейз. — Вы оба сейчас наговорите такого, что потом не соберёте. Эмили, иди пройдись, остынь. Тео, иди выпей что-нибудь крепче. А я… я пойду, пожалуй, проверю, не горит ли у Паркинсон ещё что-нибудь, кроме её алхимических формул. Он встал и быстро вышел, оставив их наедине в тягостном, густом молчании. Тео первый отвернулся, грузно опустился в кресло и провёл руками по лицу. — Пошёл нахуй, — сказал он тихо, но без злобы. С отчаянием. — Это мне? — спросила Эмили, и её голос дрогнул. — И тебе, и ему, и Реддлу, и всему этому пиздецу, — он выдохнул. — Просто… иди. Пройдись. Подумай. Я… я не хочу с тобой сейчас разговаривать. А то скажу ещё хуже. Эмили развернулась и вышла из гостиной. Её шаги гулко отдавались в каменных коридорах. Она не знала, куда идти. В библиотеку? Слишком очевидно. Наверх, в пустые классы? Слишком одиноко. В итоге она просто бродила по знакомым переходам, пока не оказалась у дверей оранжереи. Той самой. Она толкнула дверь и вошла внутрь. Ночная оранжерея была другим миром. Влажным, тёмным, полным шепота растений и странных, пряных ароматов. Лунный свет, пробиваясь сквозь стеклянную крышу, рисовал на земле причудливые узоры. Она села на низкую каменную скамью среди гигантских папоротников и закрыла глаза. «Лабораторная крыса». Слова Тео жгли изнутри. Он был груб, циничен, но он не был глуп. И он знал Тома дольше её. Что, если он прав? Что, если всё это — просто утончённая форма использования? Но тогда… что ей делать с этой силой, что рвалась наружу? Запихнуть обратно и делать вид, что её нет? Продолжать быть «инцидентом», как назвал её Реддл? Она просидела так, наверное, с час, пока холод от камня не начал проникать сквозь одежду. Она встала, чтобы уйти, и вдруг услышала шаги. Лёгкие, почти бесшумные. Она замерла, спрятавшись за стволом толстого, древнего кактуса. В просвет между листьями она увидела двух человек. Одного она узнала сразу — высокий, тёмный силуэт, двигающийся с нечеловеческой грацией. Том Реддл. Со ним была… Пэнси Паркинсон. Они шли не спеша, и Пэнси что-то оживлённо говорила, жестикулируя. Том слушал, слегка склонив голову. Его лицо в полумраке было спокойным, вежливым. Пэнси смеялась, её смех звучал неестественно громко в тишине оранжереи. Эмили притаилась, наблюдая. Что они здесь делали? Свидание? Невероятно. Том и Пэнси? Но нет, в его позе не было ничего личного. Он был как учёный, слушающий болтовню подопытного кролика. — …и я просто уверена, что на следующем зельеваровании Снейп специально даст нам что-то невозможное, чтобы завалить именно меня, — жаловалась Пэнси. — Он меня не взлюбил с первого курса, когда я случайно перепушала корень мандрагоры с луковицей глицинии. Хотя это была явно вина Гойла, он рядом толкался! — Профессор Снейп ценит точность, — ровным голосом ответил Том. — И отсутствие шума. Ты могла бы сосредоточиться на результате, а не на оправданиях. Это производит лучшее впечатление. — Но он всё равно ставит мне «Удовлетворительно»! — всхлипнула Пэнси. — А мне нужен «Превосходно» для будущей карьеры! — Карьера зависит не от одной оценки, — сказал Том, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая, ледяная усталость. — А от полезных связей. И от умения быть… полезной. Он остановился и повернулся к ней. Лунный свет упал на его лицо. Оно было красивым и абсолютно пустым. — Ты, например, хорошо осведомлена о том, что происходит в нашем факультете. Кто с кем. Кто что сказал. Это ценный ресурс. Пэнси замерла, её кокетливая улыбка сползла с лица, сменившись растерянностью. — Я… я просто люблю поболтать… — Именно. И эта болтовня может быть структурирована. Превращена в информацию. А информация, Пэнси, — это власть. Тебе хочется власти? Хочется, чтобы Снейп и другие относились к тебе серьёзно? Она кивнула, заворожённая. — Тогда перестань быть просто источником слухов. Стань… проводником. Собирай сведения. Не всё подряд. Конкретное. О конкретных людях. И приноси мне. Я научу тебя, как это использовать. Как превращать сплетни в оружие. Или в защиту. Эмили, притаившаяся в тени, почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Он вербовал её. Хладнокровно, без эмоций. Делал из Пэнси Паркинсон свой инструмент. Шпиона. И Пэнси, похоже, готова была клюнуть. Её глаза загорелись не здоровым интересом, а алчным блеском. — Ты… ты прав, — прошептала она. — Я могу быть полезной. Я всё вижу, всё слышу. — Начни с малого, — сказал Том, и его голос приобрёл оттенок мягкости, который был страшнее любой угрозы. — Понаблюдай, например, за нашими однокурсниками. За их… увлечениями. За неочевидными связями. И сообщи мне, если увидишь что-то интересное. Например, если кто-то будет проводить слишком много времени в одиночестве. Или с неподходящими книгами. Он смотрел прямо в ту сторону, где пряталась Эмили. Не на неё, а сквозь неё. Но у неё возникло жуткое ощущение, что он знает. Что он всё видит. — Хорошо, — быстро сказала Пэнси. — Я буду внимательнее. — Отлично. А теперь, пожалуйста, оставь меня. Я пришёл сюда подумать. Наедине. Пэнси, получившая, видимо, высшую форму одобрения, почти приседая от восторга, быстро удалилась. Том остался стоять среди растений, неподвижный, как статуя. Он повернул голову и несколько секунд смотрел прямо в темноту, где была Эмили. Потом, не сказав ни слова, развернулся и ушёл в противоположную сторону, растворившись в тени. Эмили вышла из укрытия, дрожа всем телом. Не от страха. От омерзения. И от странного, противоестественного восхищения. Он был гениален. Безжалостен. Он только что завербовал Пэнси Паркинсон на пустом месте, пообещав ей то, чего она хотела больше всего — значимость. И она даже не поняла, что стала пешкой. «Лабораторная крыса». Слова Тео прозвучали в голове с новой силой. Она была не просто крысой. Она была… ценным экземпляром. Как и Пэнси, только её ценность была другого рода. И с ней он играл в более тонкую игру. Эмили вышла из оранжереи и почти побежала обратно в подземелье. Ей нужно было видеть Тео. Сейчас. Нужно было… не знала чего. Объяснить? Извиниться? Предупредить? Но когда она ворвалась в гостиную, там было пусто. Огонь в камине догорал. Остатки вина стояли на столе. Тео ушёл. Блейз, видимо, ушёл к Пэнси, не зная, что та только что получила новое, опасное задание. Эмили поднялась в свою спальню. Девочки уже спали. Она разделась в темноте, забралась под одеяло и уткнулась лицом в подушку. В голове крутились обрывки: лицо Тома в лунном свете, восторженное лицо Пэнси, яростное лицо Тео. И его слова: «Когда эксперимент закончится, он тебя или выбросит, или вскроет». Она заснула под утро, так и не найдя ответа. Но одно стало ясно — игра усложнилась. И она была Глава 10: Трещины Тишина после истории Блейза повисла в гостиной Слизерина сочной, довольной тяжестью. Даже камин, казалось, потрескивал одобрительнее. Тео, наконец-то, снял руки с Эмили и повалился на соседний диван, закинув ноги на спинку. — Ну, Забини, признавайся, — сказал он, глядя в потолок. — Пока ебал всезнайку, хоть раз подумал о дифференциальных уравнениях? Или о таблице Менделеева? Я б на твоём месте не смог — мозг бы вынесло на раз. — О чём, о чём? — Блейз притворно нахмурился, поправляя манжету. — Я, дружище, в такие моменты — чистый лист. Как младенец. Только инстинкты и благородная цель выполнить приказ высшего командования. — Он кивнул в сторону Эмили. — Хотя, чёрт возьми, ты прав. У неё на полке стоял учебник по трансфигурации, и я, пока входил, прочёл заголовок главы: «Принципы взаимозаменяемости молекулярных структур». Почти кончил сразу от скуки. Выручила только мысль о том, что Гранде потом будет меня пытать за подробности. Эмили фыркнула, поднося к губам бокал с вином, который Блейз услужливо налил всем по окончании саги. — Ты преувеличиваешь свою выдержку. Я тебя знаю — ты, наверное, ещё и лекцию ей прочитал про «биологические взаимодействия». — Блядь, точно! — Блейз хлопнул себя по лбу. — Я же ей сказал что-то вроде «видишь, как эффективно происходит передача кинетической энергии?». Она аж вздохнула. Но, кажется, не от разочарования. Тео захохотал своим хриплым, беззлобным смехом. — Господи, это гениально. Ты не просто трахнул отличницу, ты трахнул её с научным подходом. Почти как Реддл, только с эрекцией и без его маниакального блеска в глазах. Имя, брошенное так небрежно, ударило по настроению, как ледяная вода. Тео, кажется, понял это сразу — его смех оборвался, а взгляд стал осторожным. Блейз, не уловив подвоха, продолжал: — С Реддлом не сравнивай, а то обидно. Тот, я уверен, если бы ебался, то с графиком, секундомером и целью улучшить демографическую статистику. Или чтобы вывести новый вид гомункулов. Без всякого кайфа, чистая механика. — Перестань, — буркнула Эмили, отпивая вина. Голос прозвучал резче, чем она планировала. — Надоело уже его в каждую щель вставлять. Есть тема поинтереснее. — О, есть! — подхватил Блейз, всегда готовый сменить направление. — Паркинсон. Она мне вчера намекнула, что хочет «обсудить кое-какие алхимические формулы» в её спальне. Что бы это значило, как думаете? — Что у неё горит трахаться, а ты — ближайший доступный дилдо, — безжалостно диагностировал Тео, уже отойдя от неловкой паузы. — И что она, наверное, уже составила таблицу с оптимальными позами для максимального энергообмена. С графиками. — Мне нравится, как ты мыслишь, — оживился Блейз. — С графиками — это прямо по мне. Можно будет потом сравнить с данными по Грейнджер. Для науки. Эмили встала, чувствуя внезапную потребность в движении, в смене декораций. Эта болтовня, обычно такая спасительная, сегодня давила. Как слишком тесная, но любимая одежда. — Пойду пройдусь. Воздуха глотну. — В восемь вечера? По замку? — Тео поднял бровь. — Опять на свидание к книгам? Или, может, к книжному червю определённого сорта? Она посмотрела на него, и в её взгляде плеснулось что-то опасное. Он ловил её на слове, провоцировал. И ей это надоело. — Может, и так. А тебе-то что? Ревнуешь к полкам с «Запретной магией средневековья»? Или боишься, что я найду что-то поинтереснее, чем твои потуги на остроумие? Он тоже поднялся, и между ними натянулась невидимая струна. Блейз тихо застонал. — О боже, опять. Ребята, может, сначала выпьем, а потом уже будете друг другу глотки рвать? Я как свидетель могу зафиксировать, что оба — идиоты, но красивые. Давайте сохраним эстетику. — Заткнись, Блейз, — сказали они почти синхронно, не отрываясь друг от друга. — Я не ревную, — тихо, но чётко произнёс Тео. — Я беспокоюсь. Это разная хуйня, если ты не в курсе. Ревность — это про «ой, она на кого-то посмотрела». Беспокойство — это про «блядь, она лезет в пасть к дракону и думает, что он просто хочет с ней поболтать о погоде». — Я не лезу в пасть. Я изучаю анатомию дракона. На расстоянии. — Через его ебучие заметки! Которые он лично тебе вручает, как конфетки доверчивой дуре! Ты думаешь, он просто добрый самаритянин от магии? Он каждую твою соплю записывает в свой дневничок и ставит оценку! «Образец №5: проявила эмоциональную нестабильность при упоминании Нотта. Интересно.» Эмили покраснела. От злости и от того, что он, возможно, был близок к правде. — Ты ничего не понимаешь! — выкрикнула она. — Ты просто… боишься всего, что не влезает в твою уютную, пьяную, насмешливую вселенную! Где всё просто: выпил, трахнул, пошутил, посрался с гриффиндорцем! Мир чуть сложнее, извини! — Сложнее? — Тео засмеялся, и в его смехе не было веселья. — Да он не сложнее, Гранде! Он — дерьмовее! И Реддл — не «сложный», он — ебучий психопат в тренировочном режиме! И ты для него не ученица, а лабораторная крыса! И когда эксперимент закончится, он тебя или выбросит, или вскроет, чтобы посмотреть, что у тебя внутри! И мне на это смотреть? Сидеть тут, пить с Забини и ждать, когда принесут обгоревшие останки? Он почти кричал. В гостиной воцарилась мёртвая тишина. Даже Блейз не находился что сказать, его лицо стало серьёзным. Эмили стояла, сжав кулаки, дрожа от ярости и от какого-то другого, холодного чувства — страха, что он прав. — Может, хватит? — тихо, но твёрдо сказал Блейз. — Вы оба сейчас наговорите такого, что потом не соберёте. Эмили, иди пройдись, остынь. Тео, иди выпей что-нибудь крепче. А я… я пойду, пожалуй, проверю, не горит ли у Паркинсон ещё что-нибудь, кроме её алхимических формул. Он встал и быстро вышел, оставив их наедине в тягостном, густом молчании. Тео первый отвернулся, грузно опустился в кресло и провёл руками по лицу. — Пошёл нахуй, — сказал он тихо, но без злобы. С отчаянием. — Это мне? — спросила Эмили, и её голос дрогнул. — И тебе, и ему, и Реддлу, и всему этому пиздецу, — он выдохнул. — Просто… иди. Пройдись. Подумай. Я… я не хочу с тобой сейчас разговаривать. А то скажу ещё хуже. Эмили развернулась и вышла из гостиной. Её шаги гулко отдавались в каменных коридорах. Она не знала, куда идти. В библиотеку? Слишком очевидно. Наверх, в пустые классы? Слишком одиноко. В итоге она просто бродила по знакомым переходам, пока не оказалась у дверей оранжереи. Той самой. Она толкнула дверь и вошла внутрь. Ночная оранжерея была другим миром. Влажным, тёмным, полным шепота растений и странных, пряных ароматов. Лунный свет, пробиваясь сквозь стеклянную крышу, рисовал на земле причудливые узоры. Она села на низкую каменную скамью среди гигантских папоротников и закрыла глаза. «Лабораторная крыса». Слова Тео жгли изнутри. Он был груб, циничен, но он не был глуп. И он знал Тома дольше её. Что, если он прав? Что, если всё это — просто утончённая форма использования? Но тогда… что ей делать с этой силой, что рвалась наружу? Запихнуть обратно и делать вид, что её нет? Продолжать быть «инцидентом», как назвал её Реддл? Она просидела так, наверное, с час, пока холод от камня не начал проникать сквозь одежду. Она встала, чтобы уйти, и вдруг услышала шаги. Лёгкие, почти бесшумные. Она замерла, спрятавшись за стволом толстого, древнего кактуса. В просвет между листьями она увидела двух человек. Одного она узнала сразу — высокий, тёмный силуэт, двигающийся с нечеловеческой грацией. Том Реддл. Со ним была… Пэнси Паркинсон. Они шли не спеша, и Пэнси что-то оживлённо говорила, жестикулируя. Том слушал, слегка склонив голову. Его лицо в полумраке было спокойным, вежливым. Пэнси смеялась, её смех звучал неестественно громко в тишине оранжереи. Эмили притаилась, наблюдая. Что они здесь делали? Свидание? Невероятно. Том и Пэнси? Но нет, в его позе не было ничего личного. Он был как учёный, слушающий болтовню подопытного кролика. — …и я просто уверена, что на следующем зельеваровании Снейп специально даст нам что-то невозможное, чтобы завалить именно меня, — жаловалась Пэнси. — Он меня не взлюбил с первого курса, когда я случайно перепушала корень мандрагоры с луковицей глицинии. Хотя это была явно вина Гойла, он рядом толкался! — Профессор Снейп ценит точность, — ровным голосом ответил Том. — И отсутствие шума. Ты могла бы сосредоточиться на результате, а не на оправданиях. Это производит лучшее впечатление. — Но он всё равно ставит мне «Удовлетворительно»! — всхлипнула Пэнси. — А мне нужен «Превосходно» для будущей карьеры! — Карьера зависит не от одной оценки, — сказал Том, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая, ледяная усталость. — А от полезных связей. И от умения быть… полезной. Он остановился и повернулся к ней. Лунный свет упал на его лицо. Оно было красивым и абсолютно пустым. — Ты, например, хорошо осведомлена о том, что происходит в нашем факультете. Кто с кем. Кто что сказал. Это ценный ресурс. Пэнси замерла, её кокетливая улыбка сползла с лица, сменившись растерянностью. — Я… я просто люблю поболтать… — Именно. И эта болтовня может быть структурирована. Превращена в информацию. А информация, Пэнси, — это власть. Тебе хочется власти? Хочется, чтобы Снейп и другие относились к тебе серьёзно? Она кивнула, заворожённая. — Тогда перестань быть просто источником слухов. Стань… проводником. Собирай сведения. Не всё подряд. Конкретное. О конкретных людях. И приноси мне. Я научу тебя, как это использовать. Как превращать сплетни в оружие. Или в защиту. Эмили, притаившаяся в тени, почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Он вербовал её. Хладнокровно, без эмоций. Делал из Пэнси Паркинсон свой инструмент. Шпиона. И Пэнси, похоже, готова была клюнуть. Её глаза загорелись не здоровым интересом, а алчным блеском. — Ты… ты прав, — прошептала она. — Я могу быть полезной. Я всё вижу, всё слышу. — Начни с малого, — сказал Том, и его голос приобрёл оттенок мягкости, который был страшнее любой угрозы. — Понаблюдай, например, за нашими однокурсниками. За их… увлечениями. За неочевидными связями. И сообщи мне, если увидишь что-то интересное. Например, если кто-то будет проводить слишком много времени в одиночестве. Или с неподходящими книгами. Он смотрел прямо в ту сторону, где пряталась Эмили. Не на неё, а сквозь неё. Но у неё возникло жуткое ощущение, что он знает. Что он всё видит. — Хорошо, — быстро сказала Пэнси. — Я буду внимательнее. — Отлично. А теперь, пожалуйста, оставь меня. Я пришёл сюда подумать. Наедине. Пэнси, получившая, видимо, высшую форму одобрения, почти приседая от восторга, быстро удалилась. Том остался стоять среди растений, неподвижный, как статуя. Он повернул голову и несколько секунд смотрел прямо в темноту, где была Эмили. Потом, не сказав ни слова, развернулся и ушёл в противоположную сторону, растворившись в тени. Эмили вышла из укрытия, дрожа всем телом. Не от страха. От омерзения. И от странного, противоестественного восхищения. Он был гениален. Безжалостен. Он только что завербовал Пэнси Паркинсон на пустом месте, пообещав ей то, чего она хотела больше всего — значимость. И она даже не поняла, что стала пешкой. «Лабораторная крыса». Слова Тео прозвучали в голове с новой силой. Она была не просто крысой. Она была… ценным экземпляром. Как и Пэнси, только её ценность была другого рода. И с ней он играл в более тонкую игру. Эмили вышла из оранжереи и почти побежала обратно в подземелье. Ей нужно было видеть Тео. Сейчас. Нужно было… не знала чего. Объяснить? Извиниться? Предупредить? Но когда она ворвалась в гостиную, там было пусто. Огонь в камине догорал. Остатки вина стояли на столе. Тео ушёл. Блейз, видимо, ушёл к Пэнси, не зная, что та только что получила новое, опасное задание. Эмили поднялась в свою спальню. Девочки уже спали. Она разделась в темноте, забралась под одеяло и уткнулась лицом в подушку. В голове крутились обрывки: лицо Тома в лунном свете, восторженное лицо Пэнси, яростное лицо Тео. И его слова: «Когда эксперимент закончится, он тебя или выбросит, или вскроет». Она заснула под утро, так и не найдя ответа. Но одно стало ясно — игра усложнилась. И она была уже не просто наблюдателем или ученицей. Она была участником. Добровольным или нет — уже не имело значения. уже не просто наблюдателем или ученицей. Она была участником. Добровольным или нет — уже не имело значения.