Часть - 11.

Утро началось с гулкой пустоты в желудке и липкого осадка на душе. Эмили спустилась в гостиную раньше всех. Зелёный полумрак был нарушен лишь тлеющими углями в камине. Она села в своё кресло, уставившись на пепел, и ждала. Ждала, пока скрип двери не вывел её из ступора. Тео вошёл, одетый, но с видом человека, который не спал всю ночь. Его волосы были всклокочены, под глазами — тёмные круги. Увидев её, он на секунду замер, потом, не говоря ни слова, направился к кофейнику, стоявшему на подносе у камина. Он налил две чашки, поднёс одну ей, молча протянул и сел напротив, откинувшись на спинку. Они пили кофе, не глядя друг на друга. Тишина была густой, неловкой, резала уши. — Я не хочу это потерять, — наконец сказала Эмили. Голос её был хриплым от бессонницы, но твёрдым. Тео не ответил. Он смотрел в свою чашку. — То, что у нас есть, — продолжила она, подбирая слова с непривычной осторожностью. — Это… важно. Это не просто «трахнулись и посмеялись». Хотя и это тоже, — она попыталась вставить нотку своего обычного тона, но это прозвучало фальшиво. — Ты — мой якорь. Тот, кто может рассмешить меня до слёз, даже когда всё дерьмово. Тот, кто знает все мои самые тупые шутки и может их переплюнуть. Тот, с кем я могу просто быть. Без… всего остального. Он поднял на неё глаза. В них не было привычного огонька. Только усталость и боль. — Но? — Но… — она вздохнула. — Но ты должен перестать сверлить меня темой с Реддлом. Каждым словом, каждым взглядом. Я не прошу тебя одобрять. Боже, я даже не прошу понимать. Я прошу… отступить. Дать мне пространство. Потому что каждый твой комментарий, каждая твоя колкость — это как гвоздь в крышку гроба. Того гроба, в который ты, похоже, уже решил положить наши отношения. — Я не кладу их в гроб, — хрипло возразил он. — Ты сама туда залезаешь. А я просто стою рядом и ору, что там, блядь, темно и холодно, и пахнет гнилью. А ты мне в ответ: «Отстань, я изучаю узоры на внутренней стороне крышки! Это так познавательно!» Эмили чуть не рассмеялась сквозь ком в горле. Это был чистый Нотт. Даже в отчаянии — саркастичный и точный. — Может, и так. Но это мой выбор. Мой риск. Моя… анатомия дракона, если продолжать твою идиотскую аналогию. Я не могу одновременно отбиваться от твоих предупреждений и… заниматься тем, что считаю нужным. Это меня разрывает. И от этого страдаешь не только ты. Я тоже. Тео долго смотрел на неё, его пальцы теребили ручку чашки. — Ты правда считаешь это «нужным»? — спросил он, и в его голосе не было вызова. Был искренний вопрос. — Да, — ответила она без колебаний. — Я не знаю, к чему это приведёт. Может, ты прав, и в конце меня ждёт только вскрытие. Но… я должна знать. Должна попробовать понять, что во мне такого, чего нет в других. И да, он — единственный, кто может дать мне инструменты для этого. Потому что он единственный, кто видит в этом не «аномалию», а… явление. Которое можно изучать. — Он изучает тебя, чтобы потом использовать, — устало повторил Тео своё кредо. — Возможно. Но что, если я научусь использовать его знания в своих целях? — в её голосе впервые за весь разговор прозвучал старый, знакомый вызов. — Что, если я возьму у него всё, что смогу, а потом… уйду? Со всем багажом. Сильнее. Понимающая себя. Тео покачал головой, но в его взгляде появилась тень уважения. К её дерзости. — Ты думаешь, он тебе это позволит? Ты думаешь, он не предусмотрел такой вариант? Он умнее нас всех, вместе взятых, Гранде. Он на десять шагов впереди, даже когда делает вид, что просто стоит на месте. — Может, и так. Но я не собираюсь играть с ним в шахматы. Я играю в свою игру. А в ней главное правило — знать свои сильные стороны. И одна из моих сильных сторон, — она посмотрела на него прямо, — это ты. Ты — моя реальность. Моё напоминание о том, что есть жизнь вне его холодных теорий. И если ты превратишься в ещё один источник стресса… я сломаюсь. И мы проиграем оба. Он отставил чашку, провёл руками по лицу. — Блядь, — выдохнул он. — Ты говоришь так, как будто мы на войне. — Разве нет? — она подняла бровь. — Он вербует Пэнси, Тео. Вчера в оранжерее. Я видела. Он сделал из неё свою маленькую шпионку. Обещал ей власть через информацию. Она клюнула, как голодная рыба. Если он так работает с Паркинсон, что он делает со мной? Тео замер. Его лицо побледнело. — Пэнси? Серьёзно? Блядь… — он прошептал. — Это уже не просто «интерес к твоей магии». Это… — Это построение сети, — закончила она. — И я внутри неё. Добровольно. Но я не хочу, чтобы ты тоже стал её частью. В качестве моей слабости. Я хочу, чтобы ты был… моей базой. Ты понимаешь разницу? Он понимал. Это было видно по тому, как изменилось его выражение лица — от отчаяния к сосредоточенной, мрачной решимости. — База, — повторил он. — То есть я должен сидеть тут, нахуй, пить с Забини, шутить, трахать тебя по вечерам, делать вид, что всё окей, и молча смотреть, как ты копаешься в его конспектах и играешь с огнём, который может тебя спалить? — Да, — просто сказала Эмили. — Потому что если ты не будешь этим… тогда у меня не будет причины возвращаться. И тогда… тогда я действительно могу упасть в эту кроличью нору и не выбраться. Он долго молчал. Потом встал, подошёл к камину, бросил в него щепотку порошка из стоявшей на полке баночки. Огонь вспыхнул ярко-зелёным. — Ладно, — сказал он, не оборачиваясь. — Ладно, Гранде. Ты выбила из меня весь воздух и поставила на кон наше… всё это. Ты — ебучая манипуляторша высшей категории. Я согласен. Он повернулся к ней. На его лице снова была тень ухмылки. Слабой, но настоящей. — Я буду твоей «базой». Буду тебя трахать, смешить и наливать выпить. Буду делать вид, что Реддл для меня — просто ещё один зануда. Но, — он поднял палец, — у меня есть одно условие. Одно. И ты его выполнишь. Без обсуждений. — Какое? — Если в какой-то момент ты почувствуешь, что теряешь контроль. Не над магией. Над ситуацией. Над ним. Если станет страшно по-настоящему — не по-детски, «ой, я не справлюсь», а по-взрослому, «блядь, щас умру или сойду с ума» — ты придёшь ко мне. И скажешь: «Нотт, похоже, ты был прав насчёт дракона». И мы уйдём. Сразу. Нахуй из этой игры. Договорились? Эмили смотрела на него. На его серьёзное лицо, на тень страха в глазах, который он пытался скрыть под маской своей обычной бравады. Она встала, подошла к нему и обняла. Прижалась лицом к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце — быстро, неровно. — Договорились, — прошептала она ему в рубашку. Он обнял её, крепко, почти болезненно, и опустил лицо в её волосы. — Тогда ладно, — он выдохнул. — Пошли завтракать. А то Блейз, наверное, уже сожрал всю яичницу и теперь пытается прикормить домового эльфа, чтобы тот принёс ещё. И, кстати, насчёт Пэнси… будь осторожна. Если она теперь его уши, то всё, что ты говоришь при ней, долетит до него. — Я знаю, — сказала Эмили, отстраняясь. В её глазах появился знакомый, холодный блеск. — Может, это и к лучшему. Пусть знает, что я не прячусь. Что у меня есть своя жизнь. И своя база. Она взяла его за руку, и они пошли в Большой зал. Рука в руке. Как будто ничего не произошло. Но что-то изменилось. Между ними был заключён договор. Хрупкий, опасный, но договор. Прошла неделя. Неделя странного, нового режима. Тео держал слово. Он не упоминал Реддла. Он был тем же — насмешливым, похабным, нежным. Они вместе с Блейзом устраивали дурацкие конкурсы (кто дольше продержит жабу-свистушку на голове, не издав звука), они напивались в гостиной, они занимались сексом с той же страстью, но теперь в его объятиях Эмили чувствовала не только желание, но и… благодарность. И вину. А ещё она занималась с Томом. Встречи стали регулярными, почти рутинными. Каждый второй вечер в восемь в Запретном отделе. И что было самым поразительным — Том менялся. Вернее, не менялся, а позволял себе быть другим. Менее монолитным. В один из таких вечеров они работали над манипуляцией пламенем. Не просто изменением цвета, а созданием в нём образов. Эмили сидела, уставившись на свечу, пытаясь заставить огонь принять форму змеи. Получалось криво: что-то длинное и извивающееся, но больше похожее на угря с мигренью. — Концентрация, но без напряжения, — говорил Том, сидя по другую сторону стола. Он не стоял, как раньше, а сидел, развалившись в кресле, его поза была почти расслабленной. — Ты пытаешься зажать силу, как в кулак. Её нужно направлять, как воду по желобу. — Легко сказать, — проворчала Эмили, чувствуя, как потеет от усилий. — Ты попробуй сделать это без палочки и заклинаний. — Увы, мой дар не столь экстравагантен, — заметил он. В его голосе прозвучала лёгкая, почти шутливая нота. — Я вынужден пользоваться костылями в виде вербальных формул и фокусов из дерева и сердцевины. Скучно, но предсказуемо. Эмили отвлеклась от свечи и посмотрела на него. — А тебе никогда не было… обидно? Что у тебя нет такой силы? — спросила она, сама удивляясь своей наглости. Том поднял на неё брови. Не в гневе. С интересом. — Обидно? Нет. Завидно? Иногда. Но зависть — деструктивное чувство. Она мешает анализу. У тебя есть сырая сила. У меня — интеллект и дисциплина. В идеале их нужно сочетать. Как в хорошем зелье: мощный, но нестабильный ингредиент нуждается в стабилизаторе и катализаторе. — И кто в этой аналогии катализатор? — поинтересовалась она, возвращаясь к свече. Огонь на секунду принял чёткую форму змеиной головы, потом снова расплылся. — Я, разумеется, — ответил он без ложной скромности. — А стабилизатор… это твоё собственное растущее понимание. И, возможно, твой упрямый характер. Он не даёт силе разорвать тебя изнутри. Пока что. — Спасибо за комплимент, — сказала она сухо. — «Упрямый характер». Звучит как диагноз. — Для большинства — да. Для нашего проекта — необходимое условие. Слабая личность под давлением такой мощи сломалась бы за неделю. Ты… гнёшься. Но не ломаешься. Это впечатляет. Он встал, подошёл к полке и достал не книгу, а небольшую шкатулку из тёмного дерева. — Сегодня — новый этап. Менее абстрактный. Он поставил шкатулку перед ней и открыл. Внутри, на чёрном бархате, лежал простой железный гвоздь. — Задача — нагреть его. Не с помощью пламени. Силой воли. Сосредоточь на нём ощущение жара. Самого простого, физического. Как если бы ты схватила его, пролежавший на солнце. Эмили нахмурилась. Это звучало ещё безумнее, чем вода или огонь. — И как, прости, я должна это сделать? — Представь, — сказал он, и его голос приобрёл ту самую, гипнотическую убедительность. — Представь, что твоя воля — это печь. А гвоздь — внутри. Не нужно создавать огонь вокруг. Нужно создать жар внутри него. Заставить молекулы двигаться быстрее. Она попробовала. Минуту. Две. Гвоздь лежал, холодный и немой. Ничего. Она почувствовала знакомое разочарование. — Не получается. — Потому что ты пытаешься «сделать». Перестань. Просто… позволь теплу быть. Вспомни, как это — прикоснуться к чему-то горячему. Не думай о гвозде. Думай об ощущении. А потом… перенеси это ощущение на него. Эмили закрыла глаза. Вспомнила, как однажды схватила раскалённую ручку котла в гостиной матери. Резкую, обжигающую боль. Она сконцентрировалась на этом воспоминании, на этом чувстве жара, пронзающего кожу. И мысленно, как тогда с водой, «бросила» это ощущение на гвоздь. Она открыла глаза. Сначала ничего. Потом… воздух над гвоздём заколебался. Как над раскалённым асфальтом в жаркий день. Потом сам гвоздь стал слегка краснеть. Сначала едва заметно, потом явственнее. От него повалил лёгкий дымок, и запахло раскалённым металлом. — Да, — прошептал Том, и в его голосе прозвучало чистое, незамутнённое удовлетворение. — Вот так. Теперь удержи. Не усиливая. Просто удержи. Эмили чувствовала, как сила течёт из неё, как тонкая, горячая струйка. Это было изматывающе. Через несколько секунд гвоздь снова начал остывать, тускнеть. Она опустила голову, тяжело дыша. — Хорошо, — сказал Том. Он подошёл и закрыл шкатулку. — На сегодня достаточно. Ты перешла на новый уровень. От манипуляции внешними элементами к прямому влиянию на материю. Пусть и в микроскопическом масштабе. — Это… это чертовски тяжело, — выдохнула она. — Потому что ты используешь эмоциональную память как катализатор, — пояснил он, возвращаясь на своё место. — Это эффективно, но энергозатратно. Следующий шаг — научиться генерировать нужное состояние без привязки к конкретному воспоминанию. Создавать «чистый» жар, «чистый» холод, «чистую» силу. — Ты говоришь, как будто это просто. — Это не просто. Это следующий этап. На который у большинства уходят годы медитаций. У тебя, возможно, уйдёт меньше. Потому что у тебя нет выбора. Сила рвётся наружу. Либо ты научишься её направлять, либо она сожжёт тебя изнутри. Он снова сел и посмотрел на неё оценивающе. — Ты выглядишь уставшей. Нотт не даёт спать по ночам? — спросил он, и в его голосе не было ни насмешки, ни осуждения. Был просто интерес. Эмили насторожилась. Это был первый раз, когда он напрямую заговорил о Тео после их «договора». — Мы… уладили некоторые разногласия, — осторожно сказала она. — Рад за вас. Стабильность в личной жизни положительно сказывается на концентрации. Хотя, с другой стороны, сильные эмоции, которые он в тебе вызывает, могут быть полезным топливом. Как в случае с гвоздём. Боль, страсть, ревность… всё это — энергия. Неочищенная, но мощная. — Ты предлагаешь использовать мои отношения с Тео в качестве… сырья? — спросила она, и в её голосе зазвенела сталь. — Я констатирую факт, — пожал он плечами. — Ты сама только что использовала память о физической боли для нагрева металла. Эмоциональная боль, радость, желание — в сотни раз сильнее. Это не предложение. Это наблюдение. Используешь ли ты это — твоё дело. Но игнорировать такой ресурс было бы глупо. Он говорил об этом так спокойно, так аналитично, что это было пугающе. Как будто для него не существовало границы между личным и практическим. — А ты? — не удержалась она. — Ты используешь чьи-то эмоции? Как топливо? Том задумался, его пальцы постукивали по столешнице. — Я использую свои, — сказал он наконец. — Когда это необходимо. Но мои эмоции… они другие. Более сфокусированные. Чаще всего это целеустремлённость. Желание понять, достичь, создать. Иногда — раздражение от глупости окружающих. Но это слабый источник. Гнев… гнев силён. Но он неконтролируем. Я предпочитаю контроль. — А что насчёт… других эмоций? — она не знала, зачем лезет в это, но не могла остановиться. Ей хотелось понять его. Хотя бы на миллиметр. — Привязанность? Что-нибудь подобное? Он посмотрел на неё, и в его тёмных глазах мелькнуло что-то непонятное. Не тепло. Скорее, интеллектуальное любопытство. — Привязанность — это зависимость. Зависимость — слабость. Она делает тебя уязвимым. Даёт другим рычаги воздействия. Я не могу себе этого позволить. У меня есть цели. И для них нужна абсолютная свобода действий. И абсолютный контроль над собой. — Звучит одиноко, — вырвалось у неё. — Одиночество — это состояние отсутствия ненужного шума, — парировал он. — Оно позволяет слышать себя. И видеть других такими, какие они есть. Без розовых фильтров. Ты, например, сейчас пытаешься найти во мне что-то человеческое, знакомое. Потому что тебе так проще. Потому что иначе страшно — осознавать, что тот, кто учит тебя управлять силой, сам начисто лишён того, что ты считаешь «человечностью». Но скажи, разве твоя сила — человечна? Она ведь тоже вне обычных рамок. Его слова были как удар. Точно в цель. Она всегда чувствовала себя чужой. И он… он был чужым вдвойне. Но в своей чужеродности он был ей ближе, чем кто-либо. Потому что он не требовал от неё быть нормальной. — Может, ты и прав, — тихо сказала она. — Я почти всегда прав, — ответил он, и в его тоне снова прозвучала та самая, едва уловимая ирония. — Это не высокомерие. Это статистика. Он встал, подошёл к окну (в Запретном отделе было крошечное окошко под самым потолком) и посмотрел в чёрную прямоугольную дыру ночи. — На сегодня закончим. Следующая встреча — послезавтра. Попробуй дома, в спокойной обстановке, повторить трюк с нагревом. С чем-нибудь простым. С монетой. Но без переутомления. Если почувствуешь головную боль или тошноту — остановись. Это признак истощения. Твоё тело ещё не привыкло к таким расходам. — Поняла, — она встала, собирая свои вещи. — И, Гранде, — он обернулся. — Насчёт Нотта. Твой договор с ним… разумен. База, как ты её назвала, действительно важна. Но помни: любая база может стать точкой уязвимости. Если кто-то захочет на тебя воздействовать, он ударит по ней первым. Будь готова к этому. Или… подготовь её. Он говорил не как угрожая, а как констатируя погоду. И от этого было ещё страшнее. — Я справлюсь, — сказала она, уже зная, что это не совсем правда. — Надеюсь, — ответил он и снова повернулся к окну, отпуская её. Эмили вышла из библиотеки с головой, полной новых знаний, новых страхов и странного, щемящего чувства близости с тем, кого она боялась больше всего. Он был монстром. Бездушным, расчётливым. Но он был честен. В своей бесчеловечности. И в этом была какая-то извращённая надёжность. Она вернулась в подземелье. В гостиной Тео и Блейз играли в какую-то игру, где нужно было удерживать в воздухе сразу три перьевых пера, не используя палочку. Блейз был красный от напряжения, а Тео смеялся, наблюдая, как одно из перьев Блейза с шипением падает и прилипает к его носу. — Жалкое зрелище, Забини! — кричал Тео. — У тебя лицо как у индюка, который пытается вспомнить таблицу умножения! — Иди нахуй, Нотт! Ты бы сам не смог! — Блейз отдирал перо от носа. — Я и не пытаюсь! Я — зритель! Моя роль — давать едкие комментарии! И я справляюсь блестяще! Увидев Эмили, Тео поднял на неё взгляд. Не спрашивая, куда она была. Просто кивнул и улыбнулся. Настоящей, лёгкой улыбкой. И в этот момент она поняла, что готова на всё, чтобы защитить этот огонёк. Этот смех. Эту «базу». Даже от Тома Реддла. Даже от самой себя. Она подошла, села рядом с Тео, и он автоматически обнял её за плечи, не прерывая своего комментаторского потока над мучениями Блейза. Эмили прижалась к нему, закрыла глаза и позволила звукам их глупой, живой, настоящей жизни затопить голос холодного разума в её голове. Но голос этот никуда не делся. Он тихо ждал своего часа. Как и Том Реддл у окна в библиотеке. Оба они знали: игра только начинается. И ставки становятся всё выше.