Часть - 16.

Январь ударил по Хогвартсу пронзительным, влажным холодом, пробирающимся сквозь самые толстые мантии. В подземелье Слизерина камин горел теперь почти постоянно, отбрасывая на зелёные стены и портреты прошлых директоров тревожные, пляшущие тени. Время текло странно: то растягиваясь в бесконечные часы напряжённого ожидания, то сжимаясь в недели, пролетавшие как один день. Для внешнего наблюдателя, а таких было большинство, жизнь Эмили Гранде приобрела новый, предсказуемый ритм. Она по-прежнему была частью компании — смеялась над похабными шутками Блейза, отшучивалась в перепалках с Драко (который, похоже, окончательно смирился со своей ролью второго плана и теперь просто копил обиду), присутствовала на вечеринках. Но что-то изменилось. Её смех стал немного тише, её колкости — чуть менее острыми, как будто часть её внимания всегда была где-то в другом месте. Что, в общем-то, было правдой. Большую часть своего времени она теперь проводила с Томом Реддлом. Их «занятия» вышли за рамки Запретного отдела библиотеки. Теперь они встречались в пустых классных комнатах на верхних этажах, иногда — в той самой комнате старост, дверь которой после инцидента была починена и дополнительно заколдована. Тематики тоже расширились. Помимо упражнений на контроль внутреннего потока и манипуляцию предметами, Том начал вводить элементы теории. Сложные диаграммы магических взаимодействий, основы алхимической символологии, даже отрывки из трудов по тёмным искусствам (подаваемые, разумеется, как «исторический контекст»). Прогресс Эмили был впечатляющим. Под его холодным, безошибочным руководством она научилась не просто гасить или разжигать — она могла направлять. Заставить воду в блюдце замёрзнуть в идеально ровный круг, а потом расколоть его на симметричные осколки силой мысли. Могла нагреть металлический шар до раскалённого состояния и удерживать эту температуру ровно десять минут, не чувствуя прежнего изнеможения. Она начала понимать магию не как набор трюков, а как язык. И он был её личным переводчиком, терпеливым, безжалостным и бесконечно знающим. Их общение тоже трансформировалось. Исчезли открытые угрозы, отступила явная манипуляция. Вместо этого появилось что-то похожее на… интеллектуальное партнёрство. Том говорил с ней как с равной — не по силе, конечно, но по потенциалу. Обсуждал теории, слушал её догадки, поправлял ошибки с той же бесстрастной точностью, с какой делал бы это для любого перспективного ученика. Иногда, очень редко, в его глазах, когда она особенно удачно справлялась со сложной задачей, мелькало нечто, отдалённо напоминающее одобрение. Для неё, жаждущей признания своей уникальности, это было сильнее любой похвалы. А что же Тео? Тео оставался. Он был рядом. Его шутки, его прикосновения, его вечера с картами и выпивкой — всё это было по-прежнему частью её жизни. Но постепенно, почти незаметно для неё самой, интенсивность этих моментов стала спадать. Она ловила себя на том, что слушает его рассказ о новой продечке над гриффиндорцами и думает в это время о нестыковке в схеме магического резонанса, которую они с Томом разбирали днём. Что смеётся над его шуткой, но смех звучит как-то автоматически. Что его поцелуй, прежде зажигавший в ней огонь, теперь вызывает лишь приятную, привычную теплоту — и всё. Она списывала это на усталость. На сложность тренировок. На необходимость держать две жизни в голове одновременно. И частично это было правдой. Но была и другая правда, которую она от себя тщательно скрывала. Том начал давать ей «тонизирующие» зелья. Сначала — под предлогом восстановления после особенно энергозатратных упражнений. «Просто поддерживающий состав, чтобы избежать истощения, как в прошлый раз». Прозрачная, чуть терпкая жидкость в маленьком хрустальном флаконе. Она пила, не задумываясь. Зелье действительно помогало — уходила усталость, прояснялся ум, возвращались силы. Потом он стал предлагать ей «чай для концентрации» перед сложными теоретическими сессиями. Ароматный, с лёгким травяным послевкусием. Она пила и его. Мысли действительно становились яснее, острыми как бритва, отвлекающие факторы — фоновый шум, эмоции, переживания — отступали, позволяя полностью сосредоточиться на предмете. Она не замечала, как вместе с усталостью и рассеянностью из неё потихоньку уходили и другие вещи. Тревога за будущее. Острая боль от унижения после того вечера в библиотеке. Даже яркие, жгучие чувства — ярость, страсть, тоска. Всё это словно приглушалось, покрывалось тонким слоем льда. На их месте оставалось ровное, холодное, продуктивное спокойствие. И всё более сильная, интеллектуальная тяга к тому, кто был источником этого нового, ясного состояния — к Тому. Она не видела, как Том, оставаясь один, делал пометки в своём дневнике: «Образец демонстрирует устойчивое снижение эмоциональной лабильности на фоне приёма Купидуса Модификатус (версия 3.1). Привязанность к объекту «Н» ослабевает, замещается интеллектуальной зависимостью от источника знаний (субъекта «Р»). Побочные эффекты: незначительное снижение эмпатии, повышение толерантности к психологическому давлению. Прогресс удовлетворителен.» Для Тео изменения были очевидны и мучительны. Он видел, как свет в её глазах, когда она смотрела на него, становится чуть менее ярким. Как её сарказм теряет личную, цепкую злость, превращаясь в более общую, почти механическую отмашку. Как её тело в его объятиях отвечает, но без прежнего безрассудного энтузиазма. Он выполнял свою часть договора — был её «тайным агентом», её связью с реальностью. Но всё чаще чувствовал, что связь эта становится всё более односторонней. Он тянул к себе канат, а на другом конце всё больше веса уходило в бездну. Однажды вечером, после очередной тренировки, которая затянулась далеко за полночь, Том предложил ей остаться, чтобы закончить разбор сложного алхимического символа. В комнате было тихо, тепло от камина, пахло старыми книгами и тем самым, её любимым теперь «чаем для концентрации». Они сидели рядом за столом, его плечо почти касалось её плеча. Он что-то чертил на пергаменте, объясняя тонкости взаимосвязи лунных фаз и силы определённых заклинаний. Его голос был низким, гипнотическим. И вот, в середине объяснения, он слегка отклонился назад, его рука, лежавшая на столе, нечаянно (или не совсем) легла поверх её руки. Не сжимая. Просто лежала. Тёплая, тяжёлая. Эмили замерла. Месяц назад, даже неделю назад, такое прикосновение вызвало бы в ней вспышку — ярости, отвращения, чего угодно. Сейчас же она лишь почувствовала… спокойствие. И любопытство. Что он задумал? Новый тест? Она не отдернула руку. Не сказала ни слова. Просто позволила ему лежать. Через несколько секунд он продолжил объяснение, как ни в чём не бывало, но его рука осталась на её. И она… привыкла. Ей даже стало удобно. В этом прикосновении была странная, нерушимая уверенность. Та самая, которой так не хватало в её мире, полном неопределённости. Том, закончив мысль, медленно убрал руку, словно только сейчас заметив её. Он посмотрел на неё, и в его глазах промелькнуло что-то сложное — удовлетворение, смешанное с тем же холодным любопытством. — Устала? — спросил он. — Нет, — ответила она честно. — Всё ясно. — Отлично. На сегодня достаточно. Она собрала вещи, чтобы уйти. У двери он остановил её. — Эмили. — Он редко называл её по имени. Обычно — «Гранде». — Ты делаешь большие успехи. Большие, чем я ожидал. Скоро мы подойдём к тому, ради чего всё это начиналось. К пониманию истинной природы твоей силы. Будь готова. Она кивнула, не спрашивая, что это значит. Доверие к его словам стало для неё почти рефлексом. Он знал. Он вёл. И это было… безопасно. Возвращаясь в подземелье, она встретила Тео. Он явно ждал её, прислонившись к стене у входа в гостиную. Его лицо в свете зелёных ламп было усталым. — Долгая прогулка, — сказал он без предисловий. — Опять до утра с книжками? — Практика, — ответила она, пытаясь вставить в голос привычную лёгкость, но получалось плохо. — Запутанная тема с лунными резонансами. Ты не поверишь, как это сложно. — О, верю, — сказал он, и в его голосе прозвучала горечь, которую он не смог скрыть. — Должно быть, очень увлекательно. Особенно с таким преподавателем. Она нахмурилась. Раньше такие колкости от него вызывали бы в ней вспышку раздражения или защитной ярости. Сейчас же она лишь почувствовала лёгкое недоумение. Почему он злится? Она же просто учится. — Тео, не надо, — сказала она устало. — Я просто хочу спать. — Конечно, — он отступил, пропуская её. — Беги. Восстанавливай силы. Для новых… достижений. Она прошла мимо, даже не обняв его на прощание, как делала обычно. Просто кивнула и пошла в спальню. Тео смотрел ей вслед, и в его глазах было отчаяние человека, который видит, как тонет его самый близкий друг, а все спасательные круги уплывают в другую сторону. На следующее утро за завтраком Блейз, вечный ретранслятор настроений, попытался расшевелить атмосферу. — Эй, народ! Слышал новость? Поттер сломал руку на тренировке! Упал с метлы, представляете? Наш золотой мальчик! Говорят, машет теперь гипсом, как булавой, и всех им тычет! — Жалко, что не шею, — мрачно пробурчал Драко, но без прежнего огонька. Он всё ещё зализывал раны от своего унижения. — Блейз, не будь троглодитом, — сказала Пэнси с новоприобретённой важностью. Она теперь редко смеялась просто так. Чаще делала вид, что слушает, а сама оглядывала зал, словно выискивая что-то. — Несчастье с другим учеником — это повод для сочувствия, а не для злорадства. — Ой, иди ты, — отмахнулся Блейз. — Ты с месяц назад сама ржала бы до слёз. А теперь вся такая… правильная. Прямо не узнать. Пэнси покраснела и надула губы, но промолчала. Эмили наблюдала за этим обменом, отстранённо, как за спектаклем. Её собственные реакции казались ей какими-то замедленными, приглушёнными. Она должна была бы съязвить в ответ Пэнси или посмеяться с Блейзом. Но не хотелось. Просто не хотелось. Тео, сидевший рядом, тихо сказал ей на ухо: — Видишь? Она уже не наша. Она — его. Как и ты потихоньку становишься. Она повернулась к нему, и в её глазах не было ни гнева, ни отрицания. Было пустое удивление. — О чём ты, Тео? Я просто учусь. Это нормально — меняться, когда узнаёшь новое. — Это не «новое», Эмили, — прошептал он с отчаянием. — Это замена. Он вытравливает из тебя всё, что делает тебя тобой. Твои шутки, твой гнев, твою… любовь. И подкладывает туда своё. Холодное, правильное, послушное. — Ты параноишь, — сказала она, отворачиваясь и наливая себе сок. Голос её был ровным, без эмоций. — И ревнуешь. Это некрасиво. Тео откинулся на спинку стула, словно получил удар. Он смотрел на её профиль, на её спокойное, сосредоточенное лицо, и впервые за всё время их знакомства почувствовал настоящий, леденящий страх. Не за себя. За неё. Она исчезала. Прямо у него на глазах. И он не знал, как её остановить. После завтрака у них была общая пара — Защита от Тёмных искусств. Профессор, вечно нервный Квиркелл, сегодня дрожащим голосом объявил тему: «Отработка щитов против ментальных атак и иллюзий». Практическая часть заключалась в том, чтобы по очереди пытаться пробить ментальную защиту партнёра с помощью простого заклинания «Конфундус». Эмили встала в пару с Тео. Они встали друг напротив друга в центре класса. Тео смотрел на неё, и в его глазах была мольба. «Очнись. Хоть сейчас. Просто очнись». — Концентрация, мисс Гранде, — проскрипел Квиркелл. — Щит «Ментис». Представьте стену из света… или льда. Что вам ближе. Эмили кивнула. Лёд. Да, лёд был её стихией. Она закрыла глаза, вызвала в памяти образ — гладкую, непроницаемую стену из синего, искрящегося льда. Она чувствовала, как её внутренний поток, теперь такой послушный, обтекает эту стену, укрепляя её. — Готова? — спросил Тео, поднимая палочку. — Готова, — ответила она, не открывая глаз. — Конфундус! — бросил он, и слабая розоватая струйка магии ударила в её ментальный щит. Щит даже не дрогнул. Эмили почувствовала лишь лёгкое давление, как от ветерка. — Хорошо! Очень хорошо, мисс Гранде! — запищал Квиркелл. — Теперь вы, мистер Нотт. Они поменялись ролями. Тео приготовился, его лицо было напряжённым. Он строил свою защиту — не из льда, а из чего-то колючего, саркастичного, из насмешек и цинизма. Эмили подняла палочку. Но вместо того чтобы произнести заклинание, она на секунду задумалась. Её щит был так прочен… а что, если попробовать не просто пробить его, а… обойти? Сделать тоньше, острее, не атаковать, а просочиться? Как учил Том — не ломать, а перенаправлять. Она не произнесла заклинания вслух. Она просто выдохнула и, как научилась, направила тончайшую иглу своей воли сквозь щит Тео. Не для того чтобы «конфундировать» его. Просто… чтобы почувствовать. Увидеть, из чего сделан его щит. И она почувствовала. Хаос. Яркие, болезненные вспышки: её смех, её глаза, злость, страх, безумная ревность, горькая обида, и над всем этим — тяжёлое, удушающее чувство потери. Его защита была не стеной. Это был вихрь из эмоций, связанных с ней. И это было… неэффективно. Слабо. Уязвимо. Она отступила, открыла глаза. Тео стоял бледный, потный, хотя её атака длилась меньше секунды. — Что ты сделала? — прошептал он. — Ничего, — сказала она, опуская палочку. — Просто посмотрела. Твоя защита… она эмоциональная. Это неправильно. Эмоции — слабое место. Нужно строить из логики. Из воли. Как меня учили. Она говорила голосом Тома. Цитировала его почти дословно. Тео смотрел на неё, и в его глазах не осталось даже отчаяния. Только пустота. — Учили, — повторил он. — Да. Конечно. Остаток занятия прошёл для него в тумане. Он механически отражал атаки, сам атаковал, но его мысли были далеко. Он видел, как Эмили, когда её очередь подошла снова, без единого слова, одним движением бровей заставила щит партнёра — какого-то робенгоровца — треснуть и рассыпаться. Та делала это легко, изящно, холодно. Как он. После пары он попытался заговорить с ней снова. — Эмили, нам нужно поговорить. По-настоящему. — Позже, Тео, — сказала она, просматривая конспект. — У меня встреча с Томом. Мы разбираем новую теорию по конденсации магических полей. Это очень важно. — Важнее, чем мы? — вырвалось у него. Она наконец подняла на него взгляд. Её глаза были ясными, спокойными, и абсолютно чужими. — Мы? Мы — это что, Тео? Вечеринки, карты, секс? Это приятно. Но это не… существенно. Не так, как то, что я узнаю. Не так, как то, кем я становлюсь. Он не нашёлся что ответить. Она улыбнулась ему — быстрой, безжизненной улыбкой — и ушла, её шаги были лёгкими и уверенными. Вечером того же дня, во время их очередного занятия, произошёл ещё один переломный момент. Они работали с кристаллами кварца, пытаясь заставить их резонировать на определённой, заданной частоте. Это была невероятно тонкая работа, требующая не силы, а филигранной точности. Эмили сидела, уставившись на кристалл, её брови были сдвинуты от напряжения. Том стоял сзади, наблюдая. — Не дави, — говорил он своим монотонным, успокаивающим голосом. — Представь, что твоя воля — это звук. Тихий, но чистый. И ты настраиваешь кристалл, как музыкальный инструмент. Она пыталась. Но что-то не шло. Кристалл лишь слабо мигал, не издавая нужного гула. Внезапно, Том наклонился вперёд, чтобы лучше видеть, и его руки легли на её плечи. Сначала просто как опора. Потом его пальцы начали слегка массировать напряжённые мышцы. Движения были уверенными, профессиональными, лишёнными какого-либо намёка на чувственность. Но прикосновение было интимным. Очень. Эмили вздрогнула. Но не отпрянула. Наоборот, её тело, привыкшее за последние недели к его близости как к чему-то естественному, расслабилось под его пальцами. Напряжение ушло. И в этот момент, когда она перестала «давить», кристалл на столе вдруг загудел — тихо, но ровно и чисто. — Вот, — сказал Том, не убирая рук. Его голос прозвучал прямо у неё над ухом. — Видишь? Расслабление. Доверие к себе. И к тому, кто тебя направляет. Его руки лежали на её плечах, его дыхание касалось её шеи. И это не было похоже на тот, прошлый, насильственный контакт. Это было… частью процесса. Помощью. Поддержкой. И в этот момент Эмили почувствовала не желание и не отвращение. Она почувствовала благодарность. И странное чувство… принадлежности. Как будто она и он были двумя частями одного механизма, работающими в идеальной синхронности. Он медленно убрал руки, когда кристалл перестал гудеть. — Повтори сама, — сказал он, отходя. И она повторила. Легко, почти без усилий. Кристалл отозвался. Том наблюдал, и на его лице появилось то самое редкое выражение — почти улыбка. — Идеально, — сказал он. — На сегодня хватит. Когда она собиралась уходить, он остановил её у двери. — Эмили. Ты помнишь наш разговор? О цене силы? — Помню, — сказала она. — Ты её платишь. Каждый день. И ты делаешь это достойно. Скоро наступит время, когда тебе придётся заплатить последний, самый большой взнос. Но взамен ты получишь то, о чём даже не мечтала. Абсолютное понимание. Абсолютный контроль. Готовься. Она кивнула, не спрашивая, что это за «взнос». Она ему доверяла. Он знал путь. И она шла по нему. Возвращаясь в подземелье, она не думала о Тео. Она думала о кристалле, о том ровном, красивом гуле, о чувстве полного контроля в момент, когда его руки лежали на её плечах. Она думала о том, как сильно она изменилась за этот месяц. И эти изменения казались ей… правильными. Естественными. Прогрессом. В гостиной её ждал Тео. Один. Блейз и другие куда-то пропали. Он сидел, уставившись в огонь, с недопитым стаканом виски в руке. — Ну что, — спросил он, не глядя на неё. — Научилась чему-нибудь полезному? Как превращать свинец в золото? Или душу в камень? Она вздохнула, садясь напротив. Ей было… неловко. Как перед ребёнком, который не может понять очевидных вещей. — Тео, перестань. Ты ведёшь себя как… как обиженный щенок. — Обиженный щенок? — он медленно повернул к ней голову. Его глаза были красными. От усталости? От выпивки? — Да, возможно. Потому что моя хозяйка уходит к другому хозяину. Более сильному. Более умному. Который кормит её какими-то таблетками для ума и гладит по головке, когда она выполняет трюк. — Никто меня не «гладит по головке»! — вспыхнула она, но даже гнев её был каким-то вялым. — Он учит меня! Делает из меня нечто большее! А ты… ты хочешь, чтобы я осталась той же самой. Весёлой, глупой девочкой, которая только и может, что пить и трахаться! — Да, чёрт возьми, хочу! — крикнул он, вскакивая. — Потому что эта «весёлая, глупая девочка» — это ты! Настоящая! А то, во что он тебя превращает — это ходячий учебник по магии с глазами изо льда! В тебе не осталось ничего живого, Эмили! Ни одной искры! Ты как… красивая, идеальная кукла, которая говорит его словами! Она тоже встала, лицом к лицу. — Может, настоящая я — это как раз та, что сильна? Та, что умна? Та, что не позволяет эмоциям собой управлять? Может, та, прежняя — это была просто оболочка? А сейчас я наконец становлюсь тем, кем должна быть! Они стояли, тяжело дыша, и между ними зияла пропасть, которая за месяц превратилась в непроходимый каньон. Тео смотрел на неё, и в его глазах медленно гас последний огонёк надежды. — Ладно, — сказал он тихо. — Ладно, Гранде. Ты права. Становись тем, кем должна. Я больше не буду мешать. — Он поставил стакан на каминную полку. — Наша игра… закончена. Ты проиграла. Ещё до того, как поняла, что играешь. Он развернулся и ушёл в спальный коридор. Эмили осталась стоять одна посреди пустой гостиной. В ушах звенела тишина. Часть её, та самая, глубинная, закованная в лёд, вдруг слабо дрогнула, почувствовав острую, холодную боль утраты. Но боль эта была мгновенной, как укол иголкой, и тут же растворилась в привычном, ровном спокойствии. «Он просто не понимает, — подумала она, поворачиваясь к огню. — Он слаб. Он цепляется за прошлое. А я иду вперёд». Она поднялась в свою спальню, разделась и легла в кровать. Сон пришёл быстро и был без сновидений. Как и всё в её жизни сейчас — ясным, контролируемым и холодным. А в своей комнате Том Реддл вносил последнюю запись в дневник за день: «Фаза эмоциональной переориентации близка к завершению. Связь с объектом «Н» практически разорвана. Образец демонстрирует полное доверие и интеллектуальную зависимость. Побочные эффекты сохраняются на приемлемом уровне. Физический контакт не вызывает отторжения, воспринимается как часть учебного процесса. Готовность к финальной стадии — высокой. Остаётся последний шаг — полное принятие идеи симбиоза. Завтра начну подготовку к финальному эксперименту по индукции резонанса «внутреннего кристалла». Если теория верна, её сила возрастёт в геометрической прогрессии. А её душа… станет идеальным сосудом.» Он закрыл дневник, потушил лампу и погрузился в свои мысли, столь же тёмные, холодные и бездонные, как ночь за окном. Его план срабатывал безупречно. И главный приз был уже почти у него в руках. Оставалось лишь аккуратно сорвать его с ветки, не повредив хрупкую, драгоценную оболочку.