Седьмая глава

Первое января. День, когда город лежит, распластанный под тяжестью собственного веселья, словно боксёр после нокаута — живой, но едва дышащий. Тишина такая, что слышно, как оседает конфетти на асфальте. В квартире Суховых пахло ёлкой, цитрусовой кожурой и тем самым гусем, который томился в духовке со вчерашнего вечера, успев пропитать каждый угол своим жирным, праздничным духом. Маша сидела на кухне в старой футболке с Микки Маусом — той самой, растянутой до неприличия, и в тёплых носках. Перед ней стояла тарелка с «Оливье», щедро наложенная материнской рукой под аккомпанемент традиционного: «Ешь, совсем исхудала со своей сессией». Она ковыряла салат вилкой. Методично. Без аппетита. Горошек. Картошка. Колбаса. Декорации не менялись. Год назад было то же самое. Десять лет назад — то же самое. Телевизор в углу бубнил привычные мелодии «Песни года». Отец в майке-алкоголичке шелестел газетой, погружённый в чтение с таким видом, будто это священное писание. Идеальная, стерильная, чёртова нормальность. Но Машу словно вырезали из другой реальности и приклеили сюда на дешёвый клей, который вот-вот отклеится. У неё болели руки. Не мышцы — кожа. Будто на пальцах, которыми она вчера набирала номер, осталась невидимая грязь. Копоть. Что-то такое, от чего не отмоешься никакими средствами. — Машуль, ты чего не ешь? — мама обернулась от плиты, вытирая руки о полотенце. — Невкусно? Или перегуляла вчера? Маша вздрогнула. Слово «вчера» ударило её, как пощёчина. — Нет, мам. Вкусно. Просто... спать хочу. — Ну конечно, до утра плясали, — улыбнулась мама. — Кстати, Ирочка звонила полчаса назад, пока ты спала. Такая возбуждённая, щебетала что-то про рыцарей. Говорит, такой вечер был... незабываемый. Вилка в руке Маши звякнула о край тарелки. «Рыцари». Ира назвала их рыцарями. Маша вспомнила, как через пятнадцать минут после её звонка в дверь квартиры на Кутузовском позвонили. Спокойно, вежливо. Как те спортсмены открыли дверь. А потом... потом звуки музыки заглушили всё остальное. Маша сидела в кабинете, зажав уши руками, стараясь не слышать. Она не видела, что там происходило. Она только знала, что через десять минут в квартире стало тихо. Спортсмены исчезли. Растворились, будто их никогда не существовало. А Пчёла даже не зашёл к ней. Он просто сделал работу и уехал. И вот теперь Ира — её Ирочка, которая верит в добро и справедливость — называет их рыцарями. Господи, рыцарями! — Маш? — папа опустил газету. — Ты какая-то бледная. Точно всё в порядке? Маша подняла глаза. Она смотрела на отца — честного инженера, который верил в закон, в порядок, в то, что милиция защищает граждан. Если бы он знал, кого его дочь позвала вчера на помощь. Если бы он знал, что она сделала. Она почувствовала тошнотворный приступ отчуждения. Она больше не была их «хорошей девочкой». Она была шпионом, который сидит за их столом и притворяется своим. Играет роль. Улыбается в нужных местах. — Голова болит, пап, — выдавила она, отодвигая тарелку. — Я пойду полежу. Она встала, стараясь не смотреть на телефонный аппарат, висевший на стене в коридоре. Тот самый, бежевый, с витым шнуром. Он молчал. Весь день он молчал. И эта тишина раздражала её сильнее любого крика. Почему он не звонит? Потребовать благодарности? Убедиться, что она молчит? Или просто посмеяться над тем, как быстро она сломалась? Ей хотелось кричать в трубку: «Ну давай уже! Скажи, что я тебе должна! Скажи, что теперь я твоя!» «Почему я вообще об этом думаю? — одёрнула она себя, заходя в свою комнату. — Пусть молчит. Пусть исчезнет. Мне же лучше». Но, закрывая дверь, она поймала себя на том, что прислушивается к шуму лифта на лестничной клетке. Автоматически. Против воли. Будто её тело ждало его появления, даже если разум кричал: «Только не это». В квартире сделалось душно до того невыносимо, что, казалось, воздух можно резать ножом и складывать в морозилку, чтобы не задохнуться. Запахи — хвоя, корвалол (папа «для профилактики»), остатки праздничного изобилия — слились в такой коктейль, от которого виски сдавило тисками. Сидеть дальше было физически невозможно. Нужно было вырваться наружу, проверить, не исчез ли остальной мир, пока она пряталась в своей комнате. — Мам, хлеба нет, — соврала Маша, заглянув в хлебницу. Батон там лежал, вполне себе свежий, вчерашний. Но ей требовался повод. Любой повод. — Ой, правда? Ну сходи, дочка. Только оденься теплее, там мороз. Маша натянула пальто, обмотала шарф так плотно, что лицо превратилось в узкую щель для глаз. Броня, да. Она вышла. Первое января встретило её тишиной, серым небом и пустым двором. Снег прикрыл грязь, превратив всё вокруг в обманчиво чистую картинку. Направляясь к арке, ведущей к магазину «Хлеб», она заметила у детской площадки троих парней на обледенелой лавочке. Самые обычные. Может, с соседнего двора. Курили, смеялись, передавали друг другу бутылку пива — типичная картина праздничного безделья. Раньше Маша прошла бы мимо, не обратив внимания. Просто шум. Просто жизнь. Но сегодня она сбилась с шага. Взгляд её — помимо воли, помимо разума — метнулся к их лицам. Улыбки превратились в оскалы. Руки — сжаты ли в кулаки? Тянется ли кто-то к карману? Расстояние до арки она оценила автоматически. Успеет ли добежать, если они встанут? «Ты теряешь рассудок, Сухова», — мысленно одёрнула она себя, ощущая, как под пальто по спинеползёт холодный ручеёк. — «Это просто парни. Обычные парни празднуют». Один из них поймал её взгляд. — Девушка! С Новым годом! — крикнул он весело, махнув рукой. Маша дёрнулась, словно её ударили. Голову втянула в плечи и ускорила шаг, почти срываясь на бег. Казалось, сейчас за спиной раздастся свист. Или шаги. Или что похуже. Мир изменился. Теперь в каждом мужчине она видела потенциальную угрозу. Всё разделилось на «хищников» и «жертв». И она прекрасно понимала, к какой категории относится. Влетела в магазин, едва не сбив старушку у входа. Внутри пахло сдобой и теплом, пахло нормальной жизнью. Очередь небольшая. Маша встала в хвост, пытаясь унять дрожь в руках. — Вам какой? — равнодушно спросила продавщица в накрахмаленном колпаке. — Чёрный. И батон. Схватила горячий хлеб, прижала к груди. Назад. Только бы назад, в квартиру, под замок. Выйдя из магазина, она замерла. По проспекту, медленно, шурша шинами по снежной каше, ехал милицейский «УАЗик». Жёлтый, с синей полосой. Мигалка молчала, но мотор гудел низко, почти угрожающе. Восемнадцать лет своей жизни Маша знала одну простую истину: милиция — это безопасность. Увидела милицию — значит, всё хорошо. Закон. Порядок. Дядя Стёпа из книжки. Два дня назад она бы даже не обратила внимания на проезжающую машину. Сейчас же, глядя на патрульный «УАЗик», Маша почувствовала, как внутри всё сжалось от ледяного, животного страха. Инстинктивно шагнула назад, в тень козырька магазина. Спряталась. В голове вспыхнула картина: квартира на Кутузовском. Пчёла и его люди, входящие в дверь. То, что они там сделали — она не знала деталей, но прекрасно понимала, что это было далеко за гранью закона. И она, Маша Сухова, вызвала их туда. Сама. Своими руками. Для людей в этой жёлтой машине она уже не «гражданка Сухова, студентка первого курса». Она — «подруга бандита». По ту сторону. «УАЗик» проехал мимо, окутав тротуар облаком выхлопных газов. Никто не выскочил, никто не скрутил ей руки. Но Маша стояла, прижимая к груди хлеб, и осознавала нечто ужасное. Она больше не может позвонить в милицию. Никогда. Потому что милиция теперь — враги. А её единственная защита — это те, от кого обычные люди звонят в милицию. — Господи... — прошептала она в пустоту. Она перешла границу. Не просто «помогла» Вите в трудную минуту. Она ментально сменила гражданство, переехала в его страну, приняла его законы — даже если он сам об этом не просил и не знал. Пошла домой. Быстро, глядя строго под ноги. Мир вокруг оставался прежним — дома, деревья, снег. Но для неё он превратился в минное поле. Хуже того: она чувствовала себя чужой среди обычных прохожих, но и к «тем» не принадлежала. Зависла в пустоте. В слепой зоне между двумя мирами. Вечер опустился на квартиру — тяжёлый, вязкий, словно мокрая вата, которую кто-то настойчиво запихивает в уши. Маша сидела в кресле, поджав под себя ноги, и держала в руках книгу. Ту самую, что так и не была прочитана за последние сорок минут. Страницы оставались неподвижными, будто приклеенными. Впрочем, она и не пыталась их переворачивать — взгляд скользил по строчкам, не цепляясь ни за одно слово. Отец смотрел телевизор. Первый канал. Новости. Диктор с лицом, выражающим профессиональную тревогу, вещал о росте преступности, о кооперативах, о том, что милиция захлёбывается в волне бандитизма. На экране мелькали кадры оперативной съёмки: захваты, люди лицом в грязный снег, кожаные куртки, пистолеты. Всё как положено. Отец тяжело вздохнул. Поправил очки. Жест привычный, механический. — Развелось нечисти, — произнёс он с той самой интеллигентной, тихой ненавистью, которая обычно водится у порядочных людей, доведённых до предела. — Давить их надо. Как клопов. Жить людям не дают, сволочи. Маша замерла. Каждое слово отца падало в комнату, как камень в стоячую воду. «Нечисть». «Клопы». «Сволочи». Круги расходились, накрывая её с головой. Ей отчаянно хотелось вжаться в кресло, раствориться в обивке, стать невидимой. Закрыть уши. Сбежать. Она смотрела на профиль отца — родной, усталый, до боли честный. Он всю жизнь работал, строил, верил в то, что мир делится на чёрное и белое. И он понятия не имел, что его дочь — та самая «хорошая девочка Маша» — вчера вечером собственными руками открыла дверь этой самой «нечисти». — Да, пап... — выдавила она, уставившись в книгу невидящим взглядом. — Страшно. — Страшно не то слово, — отец покачал головой. — Страшно то, что управы на них нет. Вот встретишь такого в подворотне — и всё. Ни милиция не поможет, никто. Звери. Маша почувствовала, как к горлу подкатывает ком. «Звери». Да, Витя был зверем. Но вчера именно этот зверь пришёл, когда остальные люди превратились в скотов. Мысль предательская, ядовитая. Она разъедала связь с отцом изнутри, словно кислота. Маша поняла, что не может ему поддакивать. Но и возразить не может. Она просто сидела, ощущая себя шпионом во вражеском лагере. В собственной семье. Вдруг в коридоре зазвонил телефон. Резкая, пронзительная трель разорвала сонную атмосферу квартиры, словно взрыв. Маша подпрыгнула в кресле — её словно током ударило. Книга с глухим шелестом упала на пол, но она даже не заметила. Сердце ухнуло вниз, а потом забилось бешено, до боли в рёбрах. Он. Это должен быть он. Прошли сутки — ровно столько, сколько нужно, чтобы дать ей повариться в собственном страхе. Он должен позвонить. Сказать, что всё нормально. Или потребовать плату. Или просто подышать в трубку, чтобы она знала: он помнит. Ей нужно было услышать его голос. Не потому что хотела. А потому что неизвестность оказалась страшнее любого приговора. — Я возьму! — крикнула она. Слишком громко. Слишком поспешно. Подозрительно. Она выскочила в коридор, опережая маму, которая только выглянула из кухни с удивлённым лицом. Руки тряслись. Она схватила трубку, прижала её к уху, зажмурившись. — Алло? — выдохнула она, почти шёпотом. Вложив в это слово всю свою тревогу, всё ожидание, весь страх. В трубке на секунду повисла тишина. Маша перестала дышать. — Машенька! С Новым годом, деточка! — раздался в ухе громкий, скрипучий и радостный голос тёти Люды из Саратова. — А мы тут дозвониться не можем, линия всё занята! Мамку позови! Маша застыла. Она стояла в тёмном коридоре, слушая далёкий, счастливый треск межгорода, и не понимала, что с ней происходит. Это была не угроза. Не шантаж. Не Пчёла. Это была просто тётя Люда. Нормальная жизнь. Родственники. Поздравления. Всё, как обычно. И в этот момент Машу накрыло такое острое, такое жгучее разочарование, что ей стало страшно. Не облегчение. Не радость. Пустота. Она поняла, что ждала не поздравлений. Она ждала его. Она, Маша Сухова, студентка, отличница, дочь честного инженера, стояла в коридоре и отчаянно хотела услышать голос бандита. Потому что теперь только этот голос был для неё настоящим. А радость тёти Люды, новости отца, салат на столе — всё это стало картонным. Ненастоящим. Фантомным. — Сейчас... — голос Маши был мёртвым. — Сейчас я маму позову. Она опустила руку с трубкой, но не сразу позвала мать. Она стояла и смотрела на бежевый пластик телефона с ненавистью. Пчёла не позвонил. Он знал, что она будет ждать. Он знал, что она будет бояться. И он оставил её вариться в этом страхе, в этой тишине, словно в медленном огне. Маша прислонилась лбом к прохладным обоям. Назад дороги не было. Она не могла вернуться в гостиную и снова стать папиной дочкой. Она осталась в коридоре. Между мирами. В полной тишине, которая теперь принадлежала Виктору Пчёлкину.