Двадцать третья глава

Декабрь свинцовый. Мерзкий до неприличия — снег, казавшийся белым ещё на прошлой неделе, успел почернеть, размазаться грязными разводами, превратиться в месиво, которое хлюпает под ногами и летит брызгами на колготки. Маша шла от станции Перловская. Полтора километра. До особняка Глеба. Раньше — в той, прежней жизни — она бы пробежала это расстояние на шпильках, даже не сбив дыхания. А теперь? Теперь каждый шаг — усилие. Словно тело забыло, как это — двигаться легко. Ноги налиты свинцом. Зимние сапоги — купленные на первую зарплату, дешёвые, но вроде бы крепкие — тянут к земле так, будто в подошвах гири. Воздух ледяной, влажный, забивается в лёгкие комками ваты. Маша останавливалась то и дело, делала вид, что поправляет шарф. На самом деле — ловила воздух. Пыталась отдышаться. — Соберись, — прошипела она себе под нос. — Расклеилась совсем. Авитаминоз, наверное. Мандаринов бы купить. Кирпичный забор показался почти спасением. Охранник — амбал с лицом бульдога — уже знал её. — Здрасьте, Марь Алексеевна, — буркнул он, открывая калитку. — Чего пешком-то? Глеб Викторович водителя бы прислал. — Полезно для здоровья, — отрезала Маша, поправляя очки. Двор встретил тишиной и богатством. Расчищенные дорожки. Ели в снежных шапках. Маша поднялась на крыльцо, толкнула тяжёлую дверь. Шагнула в тепло. И тут её накрыло. Буквально. Придавило к порогу. Перепад температур ударил так, что мир качнулся. Жаркий, сухой воздух — с запахом полироли, кофе и какого-то мужского парфюма — врезался в нос. Голова закружилась мгновенно. Перед глазами поплыли цветные мушки, как в детстве, когда резко вставала с корточек. Маша схватилась за вешалку. Еле удержалась. — Мария Алексеевна? — раздался голос тёти Вали, домработницы. — Вы чего это? Маша замерла. Глубокий вдох через нос. Задержка. Выдох. Она выпрямилась, заставила мир вернуть резкость. — Очки запотели, — соврала она ровным, учительским голосом. — С мороза. Всё в порядке. Она начала разматывать шарф. Пальцы слушались плохо. Словно чужие. «Что со мной происходит? — думала она с раздражением, близким к злости. — Я сплю по восемь часов. Ем кашу. Почему я устаю так, будто разгружала вагоны всю ночь? Грипп, что ли, подкрадывается?» Разбираться было некогда. Она здесь не для того, чтобы болеть. Она здесь — функция. Репетитор. Человек, который должен работать. Маша сняла пальто. Одёрнула серую юбку. Поправила пучок на затылке. Взгляд в зеркало: бледная, круги под глазами ещё темнее, чем вчера. — Работаем, — скомандовала она своему отражению. — Болеть будем в выходные. Она взяла портфель. Пошла на второй этаж. Чеканила шаг — хотя каждый удар каблука отдавался тупой болью в виске. В кабинете Антона стояла духота. Плотная, вязкая, будто воздух превратился в кисель. Батареи работали на полную мощность, выжигая последние остатки кислорода. Маша сидела в кресле, держа спину прямо — единственное, что ещё удерживало её от того, чтобы просто сползти по обивке на пол бесформенной лужей. Антон монотонно тянул текст про «Great Britain is situated on the British Isles...». Его голос был тягучим, как старый мёд, застывший на дне банки. Маша чувствовала, как веки наливаются свинцом — килограммов по пять каждое, не меньше. Это было не просто желание вздремнуть. Это был организм, требующий аварийного отключения. Мозг, задыхающийся в этой душной комнате и измученный какой-то непонятной внутренней перестройкой, просто сдавался. Каждый раз, когда она моргала, открывать глаза снова было всё труднее. Физическое усилие, сравнимое с тем, чтобы поднять над головой штангу. «Не спать. Слушать. Исправлять. Десять долларов в час. Десять долларов в час». Антон споткнулся на слове «separated». — Сэп... сэпэрей... — он придвинулся ближе, тыкая пальцем в учебник. — Марь Алексеевна, как это читается? Он наклонился слишком близко. Настолько, что Машу накрыло волной запаха. От его модного свитшота несло не просто подростковым потом и дезодорантом. Там был табак. Дешёвый, сладковатый, ментоловый. «Salem» или «More» — что-то из этого он успел выкурить за гаражом перед уроком. И вот тут началось. Этот запах — холод, ментол и гарь, смешанные в одну отвратительную смесь — ударил ей в ноздри с силой нашатыря. Только эффект был прямо противоположным. Желудок, который кое-как успокоился после утреннего чая, взбунтовался мгновенно. К горлу подкатил горячий, кислый ком. Машу передёрнуло так, что она не успела скрыть гримасу отвращения. — Фу! — вырвалось у неё резко, почти со злостью. — Ты что, курил? Антон отшатнулся, испуганно округлив глаза. — Да не, вы чего... Это пацаны рядом стояли... — Не ври мне! — Маша вскочила с кресла. Голова закружилась, но злость придала сил. — От тебя несёт, как от пепельницы в привокзальном буфете! Она рванула к окну. Распахнула створку настежь. Ледяной декабрьский воздух ворвался в душную комнату, мгновенно сметая запах ментола. Маша жадно вдохнула, высунувшись наружу. Холод остудил горящее лицо. А ведь раньше она любила запах табака. Витя курил много, постоянно, и ей нравился этот терпкий аромат на его коже, на его одежде. Это был запах силы, запах мужчины. Почему теперь от одной нотки дыма её выворачивает наизнанку? «Старею, — подумала она с горечью. — Или нервы окончательно сдали». — Марь Алексеевна, ну холодно же! — заныл Антон за спиной. — Задубеем! Маша обернулась. Она стояла в проёме открытого окна, бледная, с тёмными кругами под глазами, злая. — Лучше мёрзнуть, чем дышать этой гадостью, — отрезала она. — Ещё раз придёшь на урок с таким амбре — я скажу отцу. И это будет не педагогическая беседа. Она закрыла окно, оставив маленькую щель. Вернулась в кресло. Вспышка гнева выжгла остатки энергии дотла. Как только свежий воздух перестал бить в лицо, сонливость вернулась с удвоенной силой. Организм, испугавшись тошноты, решил просто выключиться. — Читай дальше, — скомандовала она, прикрывая глаза ладонью, якобы от света лампы. Антон продолжил бубнить. «The climate is mild...» Голос подростка стал отдаляться. Превратился в шум дождя. В стук колёс. Маша провалилась в чёрную яму. На секунду. На мгновение. Ей показалось, что она в поезде. Едет куда-то. И Витя рядом. Он что-то говорит, но она не слышит... — ...Марь Алексеевна? Вы спите? Голос Антона прозвучал как выстрел над ухом. Маша дёрнулась. Рука, подпиравшая лоб, соскользнула. Она открыла глаза. Антон смотрел на неё с ухмылкой, в которой смешивались презрение и любопытство. Она «клюнула носом». Прямо на уроке. Позор. Сердце заколотилось от стыда. Но Маша — профессионал маскировки. Она медленно убрала руку от лица. Поправила очки. Взгляд её стал ледяным. — Я не сплю, Антон. Я слушаю твоё чудовищное произношение с закрытыми глазами, чтобы не видеть этот позор в учебнике. Climate читается как «клаймит», а не «климат». Ещё раз. Сначала. Антон стушевался. Ухмылка сползла. — А... ну ладно. — Он снова уткнулся в книгу. Маша незаметно ущипнула себя за запястье. Сильно, до боли, до синяка. Боль немного прояснила сознание. «Держаться, — приказала она себе. — Ещё сорок минут. Просто дожить до конца часа. А дома... дома упасть и умереть до утра». Надеть пальто. Вот она, простая задачка для обычного человека — сунул руки, застегнул пуговицы, и всё, свободен. Тысячи людей каждый день проделывают это на автомате, даже не думая. А Маша стояла в холле этого чёртова особняка и чувствовала себя так, будто её попросили голыми руками поднять автомобиль. Пальто весило тонны. Или руки превратились в тряпки — хер пойми. Пуговицы не слушались. Первые две — ладно, как-то справилась. Дальше пальцы просто отказали. Дрожали мелко-мелко, как будто она только что из проруби вылезла, хотя в доме было градусов двадцать пять, душно даже. Злилась на себя — на эту беспомощность, на слёзы, которые подступали к глазам. Ну что за позор, блять? Пуговицу застегнуть не можешь? — Помочь? Глеб Викторович возник рядом так внезапно, что Маша чуть не подпрыгнула. В руке — стакан с чем-то янтарным, коньяк, судя по запаху. Но пить не собирался. Просто стоял и смотрел. Внимательно так смотрел, без той иронии, которой был пропитан их первый разговор на собеседовании. — Справлюсь, — выдавила Маша, снова вцепляясь в эту чёртову пуговицу. — Просто руки замёрзли. — В доме двадцать пять тепла, — заметил он. — А губы у тебя синие. Подошёл ближе. Маша почувствовала запах дорогого табака вперемешку с коньяком. Раньше этот аромат вызывал что-то вроде благоговения — запах власти, денег, мужской уверенности, всего этого. Сейчас только раздражал. Хотелось отступить, но за спиной вешалка, некуда деться. — Ты бледная, Мария, — произнёс он. Впервые назвал просто по имени. Не «Мария Алексеевна», не официально, а так, будто констатировал факт. — Ты вообще что-нибудь ешь? Или на одной силе воли держишься? — Ем, — соврала Маша, уставившись в пол. — У меня просто... организм такой. — Организм... — хмыкнул Глеб. — Видел я таких «организменных». Через месяц в больнице оказываются. У тебя вид человека, который из последних сил держится. Протянул руку и, прежде чем Маша успела среагировать, приложил тыльную сторону ладони к её лбу. Жест быстрый, почти отцовский. Но ладонь горячая, тяжёлая. Маша застыла на месте — ни отпрянуть, ни возмутиться не могла. — Температуры нет, — резюмировал он. — Значит, переутомление. Антон совсем измотал? — Антон... хороший ученик, — выдавила Маша дежурную фразу. — Просто погода тяжёлая. Глеб убрал руку. Скользнул взглядом по её ботинкам — добротным, но явно не для многокилометровых походов по сугробам. Потом посмотрел на окно, за которым метель бушевала. — Так, — сказал он тоном, не допускающим возражений. — Пешком никуда не пойдёшь. — Мне полезно... — начала было Маша. — Отставить, — оборвал он. — Ты еле на ногах стоишь. Упадёшь в сугроб — мне потом нового преподавателя искать? А Антон только к тебе привык. Развернулся к стене, где висела трубка внутренней связи. — Володя! Машину к крыльцу. Отвезёшь преподавателя до... — вопросительно посмотрел на Машу. — Куда тебе? В Москву? — До станции, — быстро сказала Маша. — До «Перловской». Мне на электричку. Глеб прищурился. — На электричку? В таком состоянии? Давай до дома довезут. Говори адрес. Внутри Маши что-то сжалось в тугой узел. Адрес? Мытищи, частный сектор, развалюха бабы Нюры? Ни за что. Это крах легенды. «Студентка иняза» не должна ночевать в трущобах. И главное — никто не должен знать, где она живёт. Даже этот «добрый» работодатель, блять. — Нет, — твёрдо сказала она, поднимая глаза. — Спасибо, Глеб Викторович. Но мне нужно именно на станцию. У меня там... встреча. Соврала, глядя ему прямо в лицо. Глеб секунду сверлил её взглядом. Понял, что она лжёт. И понял, что правды не добьётся. Умел он уважать чужие границы, если те были выстроены железобетонно. — Упрямая, — констатировал он. — Ладно. До станции. Володя, слышал? К крыльцу. Спустя минуту Маша уже сидела на заднем сиденье чёрного «Мерседеса». В салоне — тепло, тишина, запах кожи. Водитель, молчаливый Володя, плавно тронулся с места. Маша откинулась на спинку. Тело, получив сигнал «можно расслабиться», мгновенно сдалось. Тепло машины обволакивало, как пуховое одеяло после недели морозов. Напряжение, которое держало её вертикально весь этот бесконечный день, лопнуло, как перетянутая струна. Глаза закрылись сами. «Только до станции, — подумала она, проваливаясь в темноту. — Пять минут. Не засыпать...» Но она уже спала. Без снов, без мыслей, без боли. Просто чёрная, спасительная пустота. Глеб остался там, в освещённом особняке. Витя остался в прошлом, которое больше не имело значения. А здесь была только тишина и мягкий ход машины, уносящей её прочь от всего. — Приехали, Марь Алексеевна. Голос Володи пробивался откуда-то издалека, сквозь вату сна. Маша дёрнулась — резко, будто её выдернули из тёплой постели на мороз. За окном мерцала станция «Перловская», снег валил так, что казалось, мир решил окончательно спрятаться под белым покрывалом. Десять минут. Она проспала всего десять гребаных минут. А ощущение — будто вытащили со дна, где было тепло и тихо, обратно в реальность, где голова гудит, сердце колотится невпопад, а тело отказывается слушаться. — Спасибо, Володя, — хрипло выдавила она, пытаясь изобразить бодрость. — Может, до дома довезу? — водитель смотрел на неё в зеркало с таким сомнением, будто видел насквозь. — Метель, видишь какая. — Нет. Меня встретят, — соврала она легко, на автомате, как дышать. Открыла дверь — и холод влепил пощёчину. После тёплого салона он был просто убийственным. Маша выбралась, запахивая пальто так, будто это могло спасти от декабрьской мерзости. Машина уехала, растворилась в снегопаде. Красные огни мигнули — и всё. Маша осталась одна на этой продуваемой площадке перед станцией, где ветер бил по щекам, как назидание. Пошла к ларькам — хотела срезать путь. Под ногами хрустела ледяная каша, противная, липкая. В ларьке «Звукозапись» горел свет, из динамика неслась музыка. И Маша замерла. Буквально вросла в асфальт. *Words are very unnecessary... They can only do harm...* Depeche Mode. «Enjoy the Silence». Их песня. С Витей. Та самая, под которую они танцевали осенью, когда всё ещё было возможным. Маша помнила его руки на своей талии, запах одеколона — терпкий, чуть сладковатый, совершенно его. Закрыла глаза, пытаясь вызвать образ. Пытаясь вспомнить то тепло, которое грело изнутри. Но — ничего. Абсолютная пустота. Музыка звучала плоско, дешёво. А Витя… расплывался. Как акварель под дождём, как фотография, которую слишком долго держали на солнце. Пыталась вспомнить его лицо — и не могла. Улыбка распадалась на пиксели, глаза превращались в провалы. Память форматировала жёсткий диск. Без права на восстановление. Психика, сука, заботилась о хозяйке. — Я забываю тебя, — прошептала Маша с ужасом. — Господи, я тебя забываю. Стояла, оглушённая. Не могла сдвинуться с места, будто кто-то вбил её в землю. Рядом, у пивного ларька, тусовались двое парней и девица в дублёнке. Местная «золотая молодёжь» — громкие, самодовольные, с банкой джин-тоника на троих. Маша хотела пройти мимо, но услышала знакомую фамилию. И замерла. — ...да говорю тебе, Белый сейчас в глухой обороне сидит! — вещал парень в кожанке, сплёвывая на снег. — А Пчёлкин вообще с катушек слетел напрочь. — Чего это? — спросила девица, поправляя шапку с жеманностью провинциальной принцессы. — Так бабу его завалили, — охотно пояснил парень, будто рассказывал анекдот. — Ну, ту, которую он прятал где-то. Говорят, свои же и убрали. Типа, лишний свидетель стал. Или Каверинские достали — хрен знает. Короче, нет девки больше. С концами. Девица охнула — равнодушно, для приличия. — Жалко-то как. Красивая хоть была? — Да кто ж её видел вообще? Говорят, фифа московская какая-то. Была — и нету. Земля пухом, короче. Маша стояла в метре от них, в тени козырька. В своих нелепых очках, в старом пальто, с авоськой в руках. Стояла и слушала некролог. Самой себе. «Завалили». «Свои же убрали». «Земля пухом». Для мира, в котором живут Витя, Белый и эти парни у ларька, она мертва. Легенда об исчезновении трансформировалась в легенду о смерти — логично, последовательно, естественно. В девяностые люди исчезали пачками, и никто не верил в чудеса. Исчез — значит, убит. Точка. Маша ощутила странный холод в животе. Не от страха. От пустоты — вязкой, липкой, безнадёжной. Если она мертва — значит, её не ищут. Каверин не ищет труп. Менты не ищут труп. Она в абсолютной безопасности, можно выдохнуть. Но это означало и другое, блять. Витя тоже считает её мёртвой? Или это просто слух для чужих, легенда прикрытия? А если считает… то он её не ждёт. Мёртвых не ждут. Мёртвых оплакивают — и живут дальше, находят других, забывают. — *All I ever wanted, all I ever needed is here in my arms...* — пел Дейв Гаан из динамика, издеваясь. Маша посмотрела на свои руки. Пустые. В них не было ничего, кроме портфеля с учебниками. Она — призрак. Призрак в очках, который ходит на работу по утрам, ест овсяную кашу и учит чужих детей английскому языку. Она умерла, чтобы выжить. Вот такой, блять, парадокс. Парни у ларька загоготали над какой-то шуткой. Маша натянула шарф на самый нос, до глаз. Развернулась и пошла прочь от света — в темноту частного сектора, туда, где её никто не знает. Походка была тяжёлой, неуверенной. Мёртвой быть безопасно. Но очень, очень холодно. Запах сушёных яблок и мерное тиканье ходиков — вот чем встретил её дом бабы Нюры. Старуха уже дрыхла за перегородкой, посапывая во сне тихо и размеренно, словно всё в мире шло своим чередом. Маша прошла на цыпочках в свою каморку. Скинула пальто — тяжёлое, промёрзшее, пахнущее городской слякотью. Умыться? Да нет сил даже на это, блять. Тело ныло — каждая клеточка, каждая мышца требовала горизонтального положения и покоя. Но был у неё ритуал. Железный, как жопа. Она подошла к стене. Там висел отрывной календарь «Садовод» — из тех, что продают в хозяйственных магазинах за копейки. Карандаш на верёвочке болтался рядом. Маша взяла его пальцами, которые уже почти не гнулись от холода. Пятое декабря. Сегодняшняя дата. Она перечеркнула цифру жирным крестом, с нажимом, будто вычёркивала себя из списка мёртвых. Ещё один день прожит. Ещё один день из того срока, который она отмерила Вите — как приговор, как надежду, как издевательство судьбы. Осталось восемьдесят пять дней до весны. Она уже собиралась отпустить карандаш, но взгляд зацепился за сетку предыдущего месяца. Ноябрь. Лист был чистым. Только крестики на днях ожидания — как насечки на дереве, как зарубки на стене тюремной камеры. Маша нахмурилась. Что-то не сходилось в её бухгалтерии. Она перевернула страницу назад. Октябрь. В середине октября стоял красный кружок — единственный, одинокий. Последний раз. Она помнила тот день, помнила отчётливо. Они ещё жили в квартире Саши. Витя принёс ей шоколад... Маша замерла. Карандаш застыл в воздухе, как стрелка сломанных часов. Она начала считать. Медленно, вдумчиво — как считала деньги перед сделкой, как считала патроны перед боем. Конец октября — пусто. Весь ноябрь — пусто. Начало декабря — пусто. Она посчитала дни. Сорок пять? Пятьдесят? Задержка была не «дней десять», как она твердила себе всё это время, пытаясь успокоиться. Задержка была почти семь недель. Семь чёртовых недель. Карандаш выскользнул из пальцев и с сухим стуком ударился о пол. В тишине дома этот звук прозвучал как выстрел — резкий, окончательный, приговаривающий. Маша стояла и смотрела на календарь. Цифры поплыли перед глазами, превратились в кашу. — Нет, — прошептала она в пустоту. — Бред какой-то. Стресс, естественно. Это просто чудовищный стресс — убийственный, выжигающий всё внутри. Смена климата. Нервное истощение. Голодовка. Организм просто решил сэкономить ресурсы и отключил лишние функции — логично же, правильно. Это нормально, честное слово. Так бывает у спортсменок, у балерин, у всех, кто живёт на износ. Она — спортсменка по выживанию. У неё просто сбой цикла. Вот и всё, блять. Она попятилась от календаря, словно тот излучал радиацию — невидимую, смертельную. Села на кровать. Пружины скрипнули под весом, жалобно так, словно тоже устали от этого мира. Рука сама собой легла на живот — поверх шерстяной юбки, которая кололась и пахла нафталином. Там было твёрдо. Не жир. Не вздутие от овсянки на воде. Там была странная, плотная упругость — чужая, непонятная, которой раньше точно не было. — Гастрит, — упрямо повторила она своё заклинание, как молитву. — Это просто гастрит. И нервы. Завтра пройдёт. Она стянула с себя одежду, бросив всё прямо на пол — без церемоний, без заботы о порядке. Оделась в ночнушку — застиранную, с вытянутой резинкой. Залезла под одеяло с головой, создавая себе кокон — тёмный, тёплый, защищающий от мира. Только это ей сейчас было нужно. «Не думать, — приказала она себе строго, как приказывала себе не оборачиваться на выстрелы. — Я подумаю об этом завтра. Или никогда». Она закрыла глаза. Тело начало расслабляться — медленно, неохотно, проваливаясь в спасительную яму сна. Мысли путались, превращались в вязкий кисель — лица, имена, обрывки фраз. Глеб... Антон... Витя... Мёртвая Маша... Сознание гасло — как свеча на ветру, как последний огонёк надежды. И в тот самый момент, когда грань между явью и сном почти стёрлась, из глубины подсознания — из самой тёмной, самой честной его части — всплыла мысль. Она была не вопросом. Она была утверждением — чётким, безжалостным, как надпись на могильной плите. «Я здесь не одна». Маша распахнула глаза в темноту. Сердце пропустило удар — один, другой. Мысль не уходила. Она висела в воздухе — страшная, необратимая, как приговор без права обжалования. В этой комнате, под этим одеялом, в этом теле — был кто-то ещё. Кто-то маленький, незримый, но уже вполне реальный. Это был не гастрит, блять. Маша зажала рот рукой, чтобы не закричать. Холодный пот выступил на лбу — мгновенно, липкий. Она лежала, глядя в чёрный потолок, и слушала тишину внутри себя. И тишина слушала её в ответ.