Двадцать четвертая глава

Серая бетонная плита. Тяжеленная, намертво вмурованная в череп. От неё лишний раз не пошевелишься — не дай Бог, что-нибудь треснет внутри. Вот так примерно Маша ощущала своё сознание, когда открыла глаза ровно в семь, за минуту до будильника (теперь у неё был маленький механический будильник с рынка). Она всерьёз рассчитывала проснуться и обнаружить вместо себя только контур на простыне. Честное слово. От такого веса — тонн пять внутреннего ужаса — должна была гибнуть даже реальность. Маша, если честно, слабо помнила, как вообще заснула. Судя по позе — руки по швам, как у покойника, — она свалилась в постель в состоянии крайней степени психического пиздеца и сильно за полночь. Скорее всего, она даже успела встретить рассвет сквозь шторы, глядя в серый, потрескавшийся потолок. Вчера вечером этот потолок казался крышкой гроба. Сегодня — просто потолок. Переход от метафоры к реальности сковырнул нечто очень важное, умело спрятанное от самой себя. Эта мысль — *«Я не одна»* — блять, она ощущалась приговором. Маша понятия не имела, что произошло бы месяц назад, но чувства были бы схожие. Только вчера это была паническая сирена, а сегодня превратилось в фоновый шум, как гудение холодильника. Не исчезло. Просто стало обыденным. И вот это, пожалуй, самое ужасное во всей ситуации. Тело приняло новость так, словно уже всё решило, и пути назад не знало. Она прислушалась к себе. Сердце — ровно. Руки-ноги — на месте. Голова — ясная. Мир не рухнул. Трубы не вострубили. Небо не упало на землю. В доме пахло пшенной кашей и дымком — баба Нюра растопила печь. Всё было пугающе нормальным, словно вчерашний кошмар случился с кем-то другим. Маша осторожно, без рывка, откинула одеяло. Села. Опустила ноги на холодный пол. Раньше она вскакивала. Теперь вставала медленно, проверяя равновесие. Не потому, что кружилась голова (сегодня, как назло, тошноты почти не было), а потому, что тело включило какой-то скрытый режим осторожности. Режим выживания, что ли. Она подошла к календарю. Лист с датой «5 декабря» так и висел, не оторванный. Маша смотрела на него минуту. Сухая математика. Семь недель. Почти два месяца. Цифры, которые должны были что-то значить, но пока значили лишь отсрочку. — Ошибка, — сказала она тихо. Голос прозвучал уверенно, почти убедительно. Стресс. Гормональный сбой. Может, киста. Или просто организм решил впасть в спячку. Такое бывает, честное слово. В войну у женщин вообще прекращались циклы. Она — на войне. Значит, паниковать рано. Она повторяла это про себя, как заклинание, которое должно было сработать от количества повторений. Она оторвала листок. 6 декабря. Вторник. Рабочий день. Урок у Глеба в 16:00. Это было хорошо. Это была структура. Это был способ не думать. Маша расправила плечи. — Ты просто больна, Маша. Или здорова, но переутомлена. Диагноза нет. А на нет и суда нет. Она вышла на кухню. Баба Нюра сидела за столом, кроша хлеб в миску с молоком для кота. Картинка из другой жизни, где всё просто. — Доброе утро, студентка, — прошамкала она. — Каша в чугунке. Ешь, пока горячая. А то вчера сама не своя была, бледная как моль. — Доброе утро, баб Нюр, — Маша заставила себя улыбнуться. — Всё в порядке. Выспалась. Она положила себе каши. Желтой, густой, с маслом. Запах масла был тяжелым, но Маша приказала желудку молчать. Она ела механически. Ложка за ложкой. Это не еда. Это топливо. Если там, внутри, что-то есть (или что-то сломалось), ему нужны ресурсы. Маша ловила себя на странном раздвоении: она отрицала проблему головой, но кормила её телом. Словно организм знал больше, чем сознание, и уже действовал по своему плану. — Сегодня поздно придешь? — спросила старуха. — Как обычно. К восьми буду. — Ну гляди. А то метет опять. Маша доела. Вымыла тарелку. Тщательно, до скрипа. Эта рутина успокаивала. Тарелка чистая. День расписан. Тайны не существует, пока она не озвучена. Пока не сказано вслух — ничего не произошло. Она пошла одеваться, стараясь не смотреть на себя в зеркало ниже шеи. Дорога до станции — пятнадцать минут под ледяными иглами, впивающимися в щёки. Маша шла быстро, руки в карманах, пальцы спрятаны по самые костяшки. Привокзальная площадь. Базар, катастрофа — как всегда. Дым от составов висел в воздухе густой пеленой, и ещё что-то. Запах. Маша остановилась. Ветер принёс его от киоска с вывеской «Горячие беляши». Отвратительный запах: масло, умершее в агонии, фарш неизвестного происхождения, лук, тесто. Вчера её бы стошнило. Честное слово. Но сегодня произошло нечто иное. Внутренности свело судорогой. Не просто голод — нет. Это был *приказ*. Первобытный, животный, не терпящий возражений рёв организма, который стёр все границы брезгливости. Тело заорало: жира, мяса, углеводов, немедленно! Маша не успела осознать, как оказалась у окошка. — Один беляш. Голос дрожал. От нетерпения. — Тыщу, — торговка протянула промасленный свёрток с горячим, шипящим содержимым. Маша отступила за угол кирпичной подстанции. Спряталась. Как дворняга с украденными объедками. Она вгрызлась в раскалённое тесто. Жир брызнул на подбородок. Мясо — жилистое, грубое — казалось лучшим, что она когда-либо пробовала. Она заглатывала куски, едва пережёвывая, и блять, это было *хорошо*. В голове металась мысль: нехватка белка, зима же, холод, организму нужна энергия, я просто изморена. Она искала оправдания. Беляш испарился за мгновения. Маша стёрла губы снегом с ветки. Тяжесть в желудке унялась, дрожь отступила. Зверь внутри насытился. Электричка подкатила. Маша растворилась в сером потоке, штурмующем вагоны. Час пик. Все — в столицу или обратно. Её втиснуло в тамбур. Спины, промокшие куртки, сумки, перегар. Маша прижалась к углу. Рядом вертелся мужик в тулупе — огромный, потный, с грубым рюкзаком, из которого торчало что-то железное. Состав дёрнулся. Толпа качнулась. Мужик обернулся, хватаясь за поручень. Рюкзак с железом пошёл по дуге. Траектория ясна — прямо на уровне пояса Маши. В любой другой момент она бы отступила. Но сейчас отреагировало не сознание. Отреагировало тело. Молниеносное, животное, боевое движение. Маша выбросила вперёд левый локоть, выстраивая защиту, а правой рукой намертво прижала портфель к животу, превращая его в щит. Она не защищалась. Она *нападала*. Локоть врезался мужику в бок, останавливая инерцию. — Ты чего дерёшься, бешеная?! — заорал мужик, хватаясь за рёбра. — Совсем крышу снесло? На них обернулись. Маша стояла, вжавшись в ледяную стенку тамбура. Портфель намертво прижат к животу. Глаза за очками полыхали холодным огнём. Она не испугалась. Она была готова вцепиться ему в горло, если он сделает ещё одно движение. — Смотри, куда махалами машешь, — прошипела она тихо, и мужик замолчал. Состав набрал ход. Мужик отодвинулся, бормоча что-то про психованных баб. Маша медленно опустила локоть. Но портфель от живота не убрала. Руки дрожали. Она смотрела в мутное стекло. *Я защищала не себя*, — осознала она с пугающей ясностью. — *Я защищала центр*. Разум мог сколько угодно твердить про гастрит и сбой цикла. Но рефлексы не обманывают, честное слово. Тело перешло в режим охраны объекта. И этот объект был важнее вежливости, важнее конспирации, важнее самой Маши. — Ладно, — выдохнула она, глядя на мелькающие за окном ёлки. — Ладно. Живём дальше. Урок тянулся уже сорок минут. В кабинете — тишина, только скрип ручки Антона да монотонный голос Маши, ровный, как метроном. Безупречная, честное слово. Спина прямая, блузка застёгнута до последней пуговицы, очки сидят строго на переносице. Ни тени эмоций. Только сухие факты, даты, грамматические конструкции. Работа была её крепостью. Здесь, в этом мире правил *Past Perfect* и анализа *Cold War*, не существовало тошноты, страха и сомнений. Здесь царствовала логика, и только она. И похуй на всё остальное. Дверь в кабинет приоткрыта — Глеб терпеть не мог закрытых дверей. Маша уловила шаги в коридоре. Тяжёлые, уверенные, приглушённые ковром. Она не обернулась, продолжая диктовать: — ...таким образом, Карибский кризис стал точкой наивысшего напряжения... Шаги смолкли. Боковым зрением она уловила движение. Глеб замер в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку. Не входил — просто стоял и смотрел. Маша на долю секунды сбилась, но мгновенно взяла себя в руки. «Я — функция. Я — преподаватель. Я выполняю работу». Глеб смотрел на неё молча. Свет ложился так, что её лицо казалось вырезанным из белого камня. Тёмные круги под глазами за линзами очков проступали ещё резче. Но в этой мертвенной бледности и строгости проглядывала какая-то надломленная, болезненная красота — он, мужик с опытом, это чувствовал безошибочно. Она напоминала птицу, которая замирает, прикидываясь камнем, чтобы хищник прошёл мимо. Он оторвался от косяка и шагнул в комнату. Маша замолчала. Антон с радостью швырнул ручку на стол — авось, передышка. В руках у Глеба красовалась массивная хрустальная ваза. Внутри ярким оранжевым пятном полыхали мандарины. Он молча подошёл к столу и водрузил вазу между Машей и Антоном. Запах цитрусов — резкий, новогодний, праздничный — мгновенно вытеснил затхлый дух книг и пыли. — Витаминизируйтесь, — коротко бросил Глеб. Он окинул Машу взглядом сверху вниз. — А то на вас смотреть страшно, Мария Алексеевна. Краше в гроб кладут. Ешьте. Это распоряжение. Маше захотелось огрызнуться. Сказать, что ни в чьих подачках не нуждается. Что у них урок, между прочим. Но запах мандаринов ударил в ноздри, и рот мгновенно наполнился слюной — так же жадно и животно, как тогда, с беляшом на вокзале. Организм, почуяв витамин С, попросту проигнорировал гордость хозяйки. Блять, вот так вот. — Спасибо, — сухо произнесла она. Глеб кивнул, задержал взгляд на её руках (тонких, с синеватыми венами), хмыкнул про себя и вышел, прикрыв дверь. Маша медленно взяла мандарин. Холодная бугристая кожура. Она вонзила ноготь в шкурку. Брызнул сок. Этот запах был якорем, уводящим назад. Он напоминал о детстве. О том времени, когда всё было элементарно и безопасно. Она съела дольку, почти не различая вкуса — только живительную кислоту. Антон тоже чавкал, напрочь забыв про Карибский кризис. — Ладно, — Маша отодвинула шкурки в сторону. — Продолжаем. История. Она придвинула к себе лист бумаги, на котором рисовала для Антона «линию времени» — таймлайн ключевых событий XX века. Это была её методика: визуализация помогает запоминать. — Смотри сюда, — голос снова стал ровным. — Вот здесь у нас сорок пятый. Конец войны. Она поставила чёрточку и вывела: *1945*. — Дальше. Шестьдесят первый. Гагарин. Рука вывела: *1961*. — Дальше. Распад Союза. Девяносто первый. *1991*. Маша объясняла логику событий, ведя ручкой по прямой линии вправо. В будущее. Мысли её блуждали где-то между мандаринами и тем, как Глеб посмотрел на неё. Она расслабилась. Позволила руке скользить на автопилоте. — А следующая ключевая точка у нас будет здесь... — пробормотала она. Рука скользнула дальше по временной оси. И вывела аккуратную, чёткую дату. **Июль 1995**. И обвела её жирным кружком. Маша застыла. Она смотрела на цифры. Вам когда-нибудь удавалось вот так вот, посреди урока истории, написать собственную дату родов вместо исторического события? О, сколько раз такое бывает! Июль. В учебнике истории этой даты не значилось. До неё оставалось ещё семь месяцев. Семь месяцев — полный срок от декабря. — Марь Алексеевна? — голос Антона прозвучал озадаченно. — А чё в девяносто пятом будет? Вы чё, Ванга? Война, что ли, опять? Маша дёрнулась, словно очнувшись от транса. Она уставилась на лист бумаги. *Июль 1995.* Её рука сама, в обход сознания, высчитала срок. И поставила дату родов как историческое событие. Это было предательством собственного мозга, честное слово. Она только что, посреди урока, расписалась в том, что ведёт отсчёт совершенно иной истории. Лицо залило жаром. — Нет, — быстро сказала она, хватая ручку. — Это... это ошибка. Мы говорим о прошлом, Антон. Не отвлекайся. Она нервно, с нажимом зачеркнула дату. Чернила прорвали бумагу. Крест-накрест. Замазать. Стереть. Чтобы не видеть. Но цифры уже впечатались на сетчатке. Июль девяносто пятого. Рубикон. Она скомкала лист. — Возьми чистый, — голос дрогнул, но она тут же выровняла его. — Пиши сам. У меня почерк плохой. Она откинулась на спинку кресла, спрятав руки под стол. Они мелко дрожали. Мандарины на столе пахли праздником, но для неё теперь этот запах был запахом таймера, запущенного на обратный отсчёт. Ну, похуй. Правда. Живём дальше. Душная тьма, словно отлитая из стекловаты. Непроницаемая. Вам когда-нибудь удавалось задохнуться от собственного присутствия в комнате? О, Маша ощущала именно это, переступая порог дома бабы Нюры. Хозяйка давно спала, только ходики на кухне методично откусывали секунды, да ветер швырял в стёкла снег. От такого громадного веса внутреннего напряжения — центнеров пять страха перед завтрашним днём — должна гибнуть даже способность дышать ровно. Она слабо соображала, что именно делает. Судя по тому, что первым делом потянулась к пуговице на юбке, припёрлась домой в состоянии крайней степени психологического пиздеца. Скорее всего, даже не осознала до конца, как просидела весь урок с Антоном, держа лицо. Этот день сковырнул нечто важное, умело спрятанное от чужих глаз. Та дата на бумаге — июль девяносто пятого — ощущалась предательством собственного тела. Рука не просто вывела цифры в порыве рассеянности. Нет. Она написала спокойно, автоматически, с пугающей уверенностью. Рука написала так, словно внутри Маши уже всё решено, и пути назад не было. Пожалуй, это и было самым ужасным. Весь день пояс юбки впивался в живот. Это была пытка, честное слово. Словно кто-то методично затягивал удавку. Щелк. Пуговица сдалась. Молния с шипением уползла вниз. Маша стянула тяжёлую шерстяную ткань и выдохнула — впервые за весь день по-настоящему. Она подошла к зеркалу. Подняла блузку. На бледной коже алел воспалённый след. Красная борозда, словно отметина от верёвки. Кожа пульсировала. — Прости, — выдохнула она едва слышно. Она обращалась не к себе. Она извинялась перед тем, кого весь день душила этой шерстяной смирительной рубашкой ради видимости нормальности. Она посмотрела на юбку, брошенную на стул. Завтра опять? Опять давить? Опять притворяться? Нет. Маша решительно взяла маникюрные ножницы. Села на постель. Нашла внутренний шов. Острые кончики подцепили нитку. *Чк.* Стежок лопнул. Она распорола шов там, где была вшита жёсткая корсажная лента. Вытащила её. Надрезала резинку. Ткань подалась, стала мягче. Снаружи это будет незаметно. Но внутри появится лишний сантиметр пространства. Сантиметр для того, чтобы дышать. Сантиметр для того, чтобы продолжать. Она отложила юбку. Теперь это была не клетка, а компромисс с реальностью. Переоделась в просторную ночную рубашку. Тело расслабилось с благодарностью почти религиозной. Спать хотелось до потери сознания, но вдруг внутри что-то щёлкнуло. Она не была голодна. Беляш с мандаринами всё ещё лежали камнем. Но включился какой-то древний, звериный инстинкт. *«А вдруг ночью понадобится? А вдруг проснусь от голода, а идти на кухню будет страшно?»* Маша накинула шаль и на цыпочках вышла на кухню. В свете уличного фонаря стол казался островом посреди тёмного океана. Нашла хлебницу. Отрезала ломоть чёрного «Дарницкого». Посолила крупной солью. Налила в стакан молока из банки. Не стала есть это сейчас. Взяла хлеб и стакан и понесла к себе, стараясь не расплескать. Поставила на табурет у кровати. Накрыла хлеб салфеткой. Теперь у неё был запас. Если тот, кто внутри, потребует еды в три ночи — она будет готова. Маша легла, подтянув одеяло к подбородку. Повернула голову. В темноте белел стакан с молоком и темнел кусок хлеба. Вам когда-нибудь удавалось чувствовать спокойствие от натюрморта из хлеба и молока? О, сколько раз подобное спасало! Этот вид успокаивал её сильнее, чем пистолет под подушкой. Пистолет защищал от внешнего. Хлеб с молоком обещали внутреннее выживание. — Спим, — скомандовала она себе. Маша лежала в темноте, слушая, как за окном ветер швыряет пригоршни снега в стекло. Рядом, на табурете, белел стакан с молоком. Накрытый салфеткой хлеб пах кисловато и уютно. Запасы сделаны. Пояс распорот. Тело успокоено. Но разум? Разум продолжал работать, сволочь. Перед глазами, на черном экране закрытых век, горела та самая дата, которую она сегодня чуть не написала на уроке. *Июль 1995.* Это было через целую вечность. Чтобы наступил июль, нужно пережить декабрь, январь, февраль, март... Нужно пережить войну, безденежье, одиночество и страх. Если она начнет думать о том, *как* она будет рожать, *где* она будет жить с ребенком и *на что* покупать пеленки — она сойдет с ума прямо сейчас. Честное слово. У неё нет ответов. У неё нет ресурсов. У неё нет даже уверенности, что она сама доживет до весны. Блять, да у неё нет вообще ничего. Маша перевернулась на спину. Положила ладони на живот. Пока там была тишина. Никто не толкался, не требовал внимания. Только странное тепло и уплотнение, которое чувствовала только она. — Давай договоримся, — прошептала она в темноту. — Мы не будем ничего решать. Она сформулировала для себя новое правило. Правило фатализма. Сейчас зима. Время, когда природа замирает. Слабые погибают, сильные выживают. Она не будет бежать к врачам. Она не будет искать акушерок для аборта (это риск, это деньги, это грязь). Но она и не будет строить планы на детскую кроватку. Нет. Она просто будет жить. Она будет носителем. Капсулой. Кораблём, если хотите. — Я даю тебе зиму, — сказала она тому, кто был внутри. — Если ты выживешь во мне — на нервах, на каше, на страхе, без витаминов и врачей — значит, ты должен жить. Значит, у тебя хватка Пчёлкина. А если нет... если природа решит иначе... значит, так тому и быть. Это решение принесло внезапное, ледяное облегчение. Ответственность упала с плеч. Она не принимает решение «оставить». Она не принимает решение «убить». Она принимает решение *ждать*. До первой капели. До весны. А там, если они оба выживут, будет видно. Просто. — До весны мы в нейтральных водах, — резюмировала Маша. — Ты просто пассажир. Я просто корабль. Плывем. Она натянула одеяло до самого носа. Мысль о июле 1995 года перестала пугать. Она стала чем-то вроде далекого маяка, который может погаснуть, а может и разгореться. Сейчас главное — завтрашний день. Урок у Глеба. Каша у бабы Нюры. Вот и всё. Тишина. Маша закрыла глаза. Её дыхание выровнялось. Она засыпала с чувством странной, звенящей пустоты, в центре которой медленно начинала разворачиваться новая вселенная. Но это была не её забота. Похуй. Пусть зима решает сама.